Утренняя повесть

Найдич Михаил Яковлевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Утренняя повесть (Найдич Михаил)

Прощай, музыка

Все как-то сразу узнали, что меня вызывают к директору.

Коридор в нашей музыкальной школе был длинный и полутемный. Неяркие лампочки горели здесь всегда — ни одного окна. И только двери по обе стороны.

Справа — классы, а слева зал, учительская, кабинет директора. А еще дальше, за поворотом, — уборная, где на дверях висят белые эмалевые квадратики с буквами «М» и «Ж».

Давно когда-то, в детстве, мы их постоянно перевешивали и тем самым создавали путаницу. Потом, наконец, завхоз догадался намертво прибить таблички.

Шел я медленно и уныло. Уборщица тетя Нюра поймала меня на месте преступления. Сейчас за моей спиной она приговаривала: «Иди, иди, голубчик!..» У нее в руках была длинная швабра, и я невольно поеживался.

Из дверей классов высовывались головы моих приятелей: «Сережка! Пивоваров! За что тебя, а?»

Я молчал.

Отвечала тетя Нюра:

— За дело! За порчу казенного имущества… Как же я не заметил ее? Вот лопух. Сидел за инструментом и разбирал этюды. Белая костяшка на одном клавише держалась неплотно. Дай, думаю, оторву ее совсем. Как раз такая мне нужна.

Я вынул перочинный ножик, просунул лезвие под костяшку, нажал. И тут — голос тети Нюры. Громкий. Даже струны у пианино задрожали…

Вот и вся история.

У директора Владимира Федоровича был насморк. Он почти не отнимал платочек от носа. Высокий, худой, совершенно лысый, директор, как всегда, смотрел на меня строго, слегка насмешливо.

— Ну? — спросил он. — Зачем ты это сделал?

Я мог бы ответить, что костяшка еле держалась и я ее снял, чтобы потом плотно приклеить. Но врать почему-то не хотелось. Я показал на лацкан кургузого пиджачка, на свой комсомольский значок.

— Хотел под него костяную подкладку сделать. Теперь все так делают…

— Тебя недавно в комсомол приняли? Поздравляю, — сказал Владимир Федорович. — Это, что же, твой первый комсомольский поступок?

Он подержал костяшку и махнул рукой тете Нюре: мол, идите, пожалуйста. Она ушла, угрожающе взмахнув напоследок шваброй.

— А ты знаешь, Пивоваров, сколько у нас в школе комсомольцев?.. Н-да, этого ты можешь и не знать. Ну, а сколько белых клавишей у рояля?

Я пожал плечами. Владимир Федорович искренне удивился:

— Ты же семь лет учишься, неужели не знаешь?

Он не кричал на меня, говорил спокойно, и поэтому я чуть обиженно сказал:

— Как так — не знаю? Знаю. Семь октав по семь тонов, сорок девять. Ну, еще там немножко. Полсотни, примерно.

— Вот и посчитай, дорогой. Если все так начнут, то что от инструмента останется? — Он отдал мне костяную пластинку. — Возьми, приклей на место, и аккуратно. Я проверю.

Директор что-то черкнул красным карандашом на листочке настольного календаря.

«Только-то? — подумал я. — Даже маму не вызывают». И, расчувствовавшись, сказал:

— Там, Владимир Федорович, многие клавиши попорчены. Это взрослые, которые вечером, папироски на них кладут.

Вечером у нас занимались студенты музучилища.

Директор кивнул, снова сделал пометку в календаре, помолчал немного и спросил:

— Как у тебя с ученьем вообще?

— Хорошо, — ответил я. — Буду бросать школу.

— Что-о? — он высморкался, спрятал платочек. — Ты хорошо подумал? Не советую, именно тебе.

Вопрос этот давний, затянувшийся. Пора кончать. Хватит с меня и одной школы, нормальной. Ведь в музыканты я все равно не собираюсь… Вообще-то я был почти отличник. По специальности одни отлично, по другим предметам — хор. и отл. Но педагоги уже понимали: вот-вот брошу.

На последних экзаменах произошел конфуз. Все ученики, как правило, играют на память, не заглядывая в ноты. Я же, когда настал мой черед, спокойно выволок на середину пюпитр. Поставил его возле длинного стола, где комиссия, раскрыл ноты. Настроил скрипку и кивнул аккомпаниаторше.

Играл я концерт Виотти номер 23. В целом прошло неплохо, в ноты я почти не заглядывал. Я их для уверенности поставил. Тем не менее, когда закончил, в наступившей тишине раздался спокойно-насмешливый голос Владимира Федоровича:

— Я всегда говорил, что Пивоваров хорошо читает с листа.

Конечно, директор шутил. Но после такой шутки комиссия с трудом поставила мне хорошо.

Ну ладно, это уже позади. Сейчас я был рад, что возник такой разговор. Решился я, рубанул — правильно сделал. Чего тянуть?..

Раньше музыка доставляла мне одни огорчения. Идешь со скрипочкой через двор, а пацаны наши улюлюкают, свистят. Зимой я иногда запихивал футляр под пальто. А летом, спрашивается, куда денешь?

На улицу выйду — сразу легче. Но и здесь люди смотрят: маленький скрипач идет… Вон идут парни, у одного в руках футбольный мяч, у другого теннисная ракетка. И хоть бы кто взглянул на них. А тут… Несчастье мое!

Ну, потом я все-таки привык. Перестал стесняться. Повзрослел. Если теперь кто-то смотрел на меня, я делал узкие надменные глаза и не отрывал их от лица встречного. «Плевать. Что хочу, то несу. Хочу — скрипку, хочу — кочергу».

И пацаны наши присмирели, стали прибегать ко мне. Сыграй, говорят, чего-нибудь такое… «У самовара я и моя Маша» или «Утомленное солнце».

Я играл. Чего мне стоит? Подбирал легко.

Пришел как-то один, сын часового мастера, и говорит:

— Сережка, сыграй мне, пожалуйста, одно только слово… «Чапаев»! — и сделал руками отчаянный жест, вроде бы ударил смычком по струнам.

Я взял скрипку и растерялся:

— Слушай, она ведь не говорит. Она только звуки издает.

Пацан никак не мог с этим примириться.

— Звуки? А разве это не звуки «Ча-па-ев»?

— Нет, — говорю, — не звуки, это буквы.

Он ушел сильно огорченный. Мальчишка этот просиживал по три сеанса в день на новом кинофильме — «Чапаев»…

Со временем меня стали приглашать в оркестр. Музыка уже не огорчала как прежде. И все-таки…

Надо бросать. Решил быть военным моряком — значит все остальное по боку. Восьмой класс скоро за спиной останется. Там еще два года — и прощай, десятилетка.

А пока нужно к морскому делу приобщаться.

С мая по сентябрь мы все из Днепра не вылазили. Плавали, гребли, иногда уходили далеко на шлюпках.

Что я умел еще? Вязать морские узлы. Не все, правда.

Кое-что знал об оснастке парусного судна и управлении им. Но только верхушки. Копни поглубже — и я пуст совершенно.

Как-то в цирке, в буфете, я стал в очередь. Подошел моряк. Я купил бутерброд, и он купил. Отошли в сторонку, разговорились. Конечно, о море, о парусных кораблях. И тут оказалось, я не знаю, что такое бакштаг, ветер такой. Фордевинд я знал, бейдевинд, галфвинд. А про бакштаг — нет.

А это ведь самый лучший ветер. Он дует попутно, в корму, но чуть под углом. И наполняются его силой не только бизань — задний парус, но и все остальные.

Замечательный ветер. А я — не знал. Потому что, решил я, за всем не угонишься: морское дело и тут же — музыка. К черту! Надо бросать.

Костяшка от клавиша стала влажной в моем кулаке.

Я шел по коридору, и снова тетя Нюра, в своем синем несвежем халате, недружелюбно смотрела на меня.

— Накрутили хвост?

— Накрутили…

Ножичком я соскабливал желтые затвердевшие комки. Оборотная сторона пластинки стала гладкой. Теперь осталось тонко намазать клеем и приложить ее к оголенной клавише. Но где достать клей?

Придется идти на поклон к завхозу. Ничего другого не придумаешь. Я вздохнул.

Завхоз тоже ругал меня. В консервной банке он разварил клей. Клей был вонючий. Потом завхоз мазнул по пластинке и сказал:

— Жми.

Я нес костяшку, не переставая на нее дышать. Как на замерзшего воробья. Или — как канцеляристы на печать, прежде чем ударить ею по документу.

Приложил, наконец, пластинку к клавише и нажал пальцами.

Алфавит

Интересное

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.