Хроники пикирующего Эроса

Яковлева Анна

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Хроники пикирующего Эроса (Яковлева Анна)

Обложка: Александра Барыкина

Предисловие

7 января 2011 года от Р. Х.

Любовь — восхождение к Богу. Безлюбовность — оставление образа Божия в человеке. В этом сходились блестящие русские философы Серебряного века: Владимир Соловьёв, Николай Бердяев, о. Павел Флоренский… «С полом и любовью связана тайна разрыва в мире и тайна всякого соединения, — писал Н. А. Бердяев, — с полом и любовью связана также тайна индивидуальности и бессмертия. Это мучительнейший вопрос для каждого существа, для всех людей он так же безмерно важен, как и вопрос о поддержании жизни и о смерти. Это — проклятый, мировой вопрос… И поразителен заговор молчания об этом вопросе, о нём так мало пишут, так мало говорят, так мало обнаруживают свои переживания в этой области, скрывают то, что должно было бы получить решение общее и мировое. Это интимный вопрос, самый интимный из всех. Но откуда стало известно, что интимное не имеет всемирного значения, не должно всплывать на поверхность истории, должно таиться где-то в подполье? Отвратительная ложь культуры, ныне ставшая нестерпимой: о самом важном, глубоко нас затрагивающем, приказано молчать, обо всём слишком интимном не принято говорить; раскрыть свою душу, обнаружить в ней то, чем живёт она, считается неприличным, почти скандальным».

С тех пор, как были написаны эти слова, прошло сто лет. И, казалось бы, о половом вопросе сказано слишком много. Но осмыслен ли он в философии? Осмыслен ли просто людьми, любящими и нелюбящими, любимыми и нелюбимыми? Издаётся безмерное количество глянцевых журналов, где подробно объясняется, как увлечь мужчину, как удержать женщину, чем гарантировать любовь — горы статей и книг написаны сексологами, психологами, журналистами. А любовь так и остаётся тайной, и нет на неё Госстраха. Проводятся гендерные исследования, издаются труды учёных — и читаются при этом преимущественно самими авторами и их коллегами. Любовь и здесь оказывается каким-то маргинальным, необязательным явлением.

Ну да, все мы знаем, что бывает секс без любви, бывает и любовь без секса. Соблазнов много, и слаб человек. Обычно говорят, что всякий секс — естественный феномен, природный дар/наказание, как у животных, что мы обречены чувственности и нынешние нравы оправдывают почти любую сексуальность. Влияние Фрейда. Так просто и заманчиво свести высшее к низшему — и нет никаких тайн, всё «по науке». А только любовь, по Фрейду, — иллюзия, сублимация полового инстинкта, как и творчество, как и религия, как и любые иные высшие человеческие проявления. Однако эта методика применима к больной психике, нам же интересна здоровая душа, но здоровых душ, по Фрейду, не бывает: есть или болезнь, или удачная сублимация, т. е. заболевание, но компенсированное.

Старые русские философы различали у человека родовую любовь — так чаще всего они именовали сексуальность — и любовь индивидуальную. Только последняя относится к человеку как к уникальной личности, никогда и никем не заменимой. А любовь индивидуальная — это любовь-Эрос, восхождение к красоте и упоению, и любовь-каритас, любовь-сострадание, любовь-жалость. «И если любовь-Эрос не соединяется с любовью-жалостью, то результаты её бывают истребительны и мучительны, — пишет Бердяев. — В Эросе самом по себе есть жестокость, он должен смиряться жалостью, caritas, Эрос может соединяться с Агапэ. Безжалостная любовь отвратительна. Отношение между любовью эротической и любовью каритативной, между любовью восходящей, притяжением красоты и высоты, и любовью нисходящей, притяжением страдания и горя в низменном мире, есть огромная и трудная тема». Именно такая любовь и является путём к воссозданию в любимом и одновременно в себе образа Божия. Раствориться в другом, тем самым обретая себя, — вот диалектика любви.

Сегодня понятно, что всякая телесность — это духовно-культурный код. Отношение к телесности определяется не природными факторами, не биологией, а культурой. Бывают общества, где поощряется высокая степень обнажённости — и тут свои сексапильные «крючочки» и «пуговки»; там, где носили закрытые платья и длинные юбки, мелькнувшая ножка в белом чулочке сводила мужчин с ума; в обществах, где всё тело должно быть закрыто, кроме разве что глаз, — иные возбуждающие стимулы. Само по себе тело и его отправления могут считаться естественными и прекрасными, а могут — греховными, грязными, отвратительными. С пониманием телесности связаны, в свою очередь, многие явления культуры. Так, ночная сорочка появляется в Средние века, ибо даже наедине с собой человек стыдится своего тела. Мораль телесности поощряла в Европе моду на высокие и сложные причёски, которые для прочности заливались парафином и носились годами, от чего дамы, кстати сказать, не имевшие привычки мыться, обзаводились неразлучно с ними обитавшими насекомыми, и зуд бывал нестерпим. Собственно, как и запах тела. И это было нормой.

В некоторых культурах считалось нормальным вытравить плод, придушить или притопить «лишнего» младенчика, а стариков относить на одинокую смерть в уединённое место — и это тоже было нормой для этих культур. В современной западной культуре хоронят в закрытых гробах, и во Франции, например, вошли в моду «весёлые похороны»: тут принято не плакать и рвать на себе волосы, а с радостью вспоминать какие-нибудь забавные случаи, связанные с умершим. Культурам, где принято голосить по покойнику, таковское кажется полной дикостью — но это опять же тип культуры.

Русская телесность — это тоже своеобразный духовно-культурный код. Такие базовые ценности менталитета меняются медленно, но, тем не менее, меняются. Однако всё же что-то существенное остаётся — и так бывает, во зло или во благо.

Я начала эту книжку в праздник Рождества Христова 2011 года. Мы празднуем в этот день Боговоплощение. Богу возможно всё, и — и это чудо из чудес — тело человеческое оказалось соразмерно Господу. Как писал владыка Антоний Сурожский, «жизнь, Воплощение Христово нам говорит вот о чём: человек, даже его падшем состоянии, настолько глубок, настолько потенциально свят, что он может вместить в себя присутствие Божие, что он может быть местом Боговселения». Или вселения совсем другой субстанции… А потому «когда мы говорим о телесных, плотских грехах, то имеем в виду, что греховность наша, живущая в душевности и в духовности, порабощает наше тело, оскверняет его. Каяться должно прежде всего не тело, а душа наша. И это очень важно, потому что слишком часто мы думаем о нашем теле как об источнике искушения или зла: а этот источник — в нашей неочищенной, непросвещенной душевности, еще не до конца разгоревшейся духовности».

И хороним мы наших умерших в открытом гробу с последним целованием: так дОрог последний взгляд на любимые черты, так нужно последнее касание, потому что любовь каритативная нисходит с дорогими нам людьми во всю глубину смерти. Мы так особенно и любим эту бедную плоть, потому что ей, такой когда-то чудесной и цветущей, предстоит превратиться в прах.

Эта книга посвящена лишь одном аспекту телесности — русской сексуальности. Россия — страна сексистская. Настолько, что мало кто понимает это слово — сексизм. Думают, что это пропаганда секса, которого, по вошедшей в народные анналы оговорке, в СССР не было и которого нынче как бы в избытке. И лишь немногие знают, что сексизм — это дискриминация по признаку пола. А ведь назвать — значит явить, или, как сказали бы фольклористы, инвокация вызывает эпифанию. Без имени ничего как бы и нет — «улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать» (Маяковский), — хотя оно как будто и есть. Недаром всю тварь поименовал человек — Адам. Долгие годы молчания на эти темы привели к тому, что для описания тела и секса в обиходе не выработан нормальный язык. Нет слов — нет тела, или, по слову Дмитрия Пригова, «где скажем — там живём». А где не скажем — там не живём…

В первые годы советской власти проповедовался аскетизм, особый тип телесности: правильное тело — это отсутствующая вещь, отсутствующее тело. Ему, отсутствующему, не надо еды, пусть голодает, есть вопросы поважнее. Ему не нужно туалетов, оно не должно отправлять никаких естественных надобностей — туалетов в Советском Союзе и не будет, или они будут чудовищны по своей технологии — часто просто «очко», яма, вырытая в земле, — и по своему антисанитарному состоянию. Одежда — продолжение тела и модель мира: долой и её вместе с телом и миром! Пусть ходят в примитивной, бесполой одежде, в сапогах-гимнастёрках, ватниках и валенках: остальное — проклятая буржуазность. Моего деда, тогда комсомольца, судили товарищеским судом за то, что у него в доме обнаружилась «неправильная» кровать — если кто помнит, были такие, украшенные железными навершиями на спинках, называемыми в обиходе «шишечками»: тут заподозрили «буржуазность» и «вражескую вылазку».

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.