Галя Ворожеева

Лавров Илья Михайлович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Галя Ворожеева (Лавров Илья)

Илья Лавров

Галя Ворожеева

Повесть

1

На сыром песке оставались глубокие следы Галиных сапог. Дул холодный ветер, в кустах еще сочились корочки льда. Река дымилась. Галя шла, не спуская с нее глаз. Сначала туман курчавился над ней белой травой, потом он вырос в седой кустарник, наконец поднялся и поплыл. Так и текли две реки: внизу — темная, быстрая, а сверху — белая, медленная. Вода двигалась вся враз, как смола. Влипнув в нее, плыли коряги.

Река затопила прибрежные голые деревья, бурлила между стволами. Где-то за кустами страстно закричала, точно задыхаясь, утка, призывая свою любовь, ради которой она летела через океаны и пустыни. А утке откликнулись тревожно, печально и вместе ликующе низко пролетавшие над лесом журавли.

Галя остановилась, и подкатило что-то к горлу — не то рыдание, не то радостный крик.

Вообще-то ей, Гале, жить было нелегко: каждое прикосновение жизни приносило ей жгучую боль или жгучую радость. Даже на уроках литературы она, бывало, говорила о героях книг, словно о живых людях. Она возмущалась их несправедливостью, она восхищалась их достоинствами. Она плакала над рассказом «Муму».

— Да чего ты психуешь? — как-то удивился ее одноклассник Шурка Усачев. — Ведь это же книжка — выдумка все.

— Ничего не выдумка! — Галя ударила кулаком по парте. — Все это было! И сейчас еще есть такие люди, которые делают плохо другим. И я их ненавижу!

— Тю! Ненормальная, — воскликнул Шурка, парень с прозрачно-янтарными, козлиными глазами.

Но особенно на Галю действовали фильмы о войне, о фашистских зверствах, о пытках, о печах Освенцима.

Однажды после такого фильма Галя вышла из клуба совсем разбитой и усталой. Она помнит — к ней тогда подошла Надежда Ивановна, преподавательница литературы. Она тоже, вместе с мужем, смотрела фильм.

— Ой, Галя, у тебя даже лицо припухло от слез, — проговорила Надежда Ивановна. — Это вообще-то хорошо, что ты все так близко принимаешь к сердцу. Другим больно, и тебе больно.

Надежда Ивановна смотрела на нее несколько удивленно.

Гале правилась Надежда Ивановна — полная, вся плавная и какая-то по-утреннему свежая. Такими бывают девчонки, Галины сверстницы. Вскочат они с кроватей на зорьке, пробегут босиком по росистой траве, умоются из колодцев и становятся как бы частицей свежего, раннего утра.

Надежда Ивановна хоть и не девочка, но все равно у нее все утреннее — и светлое, круглое лицо, и светлые, волнистые волосы, и серые, чистые глаза, и румяные молодые губы.

Нравился Гале и муж ее, Михаил Николаевич Сараев — совхозный механик. Был он неторопливый, углубленный в свои мысли, весь основательный, сильный. С таким в жизни ничего не страшно.

— Отец-то чего на работу не выходит? — спросил тогда Сараев. — Давно уже пора отремонтировать трактор.

— Он, дядя Миша, все время… нетрезвый, — нехотя ответила Галя.

Отец — это было самое больное место в ее жизни. Всегда угрюмый, заросший щетиной, он часто пил и из-за этого все время «перелетал» с работы на работу. Денег он Галиной матери почти не приносил, и поэтому в доме не утихали скандалы.

Сараев осуждающе покачал головой:

— Это же надо! Валяет дурака… мучает вас с матерью. Неужели уж сам себя не может приструнить?

— А ты, Галюша, крепись, — сказала Надежда Ивановна. — Ты забегай к нам почаще. Мы в городе много новых книг достали. Есть интересные. Приходи.

Они распрощались с Галей и свернули к своему дому.

Стоял тихий вечер, теплый, светлый. Хоть луну и затянули волнистые облака, но они были прозрачными.

С минуту на Галю крошился невидимый, редкий дождичек. Он как незаметно начался, так незаметно и кончился. Село спало. Но на земле шла своя жизнь. Стояла такая же вот весна. Где-то в проулке бурлил ручей. Он, должно быть, падал откуда-то в яму, и звук получался такой, точно лили из бадьи в пустую, гулкую бочку. А в другой стороне маленький ручей булькал, звенел чисто, стеклянно, словно ребенок шлепал ручонками, плескал из ладошек, озоровал. И еще доносились до Гали разные голоса ближних и дальних ручьев, они ворковали, бубнили, бурчали.

И вдруг в этом добром мире зарычало, забуйствовало зло. Сначала Галя услышала истошный крик матери, доносившийся из дома:

— Спасите! Люди! Спасите!

«Опять! Опять!» — в страхе подумала Галя и бросилась через грязный двор на крыльцо, дернула дверь, но она оказалась на крючке. Галя забарабанила кулаками, потом и ногами. Приглушенные бревенчатыми стенами до Гали доносились вопли матери:

— Что ты делаешь? Опомнись! Ведь ты убьешь меня, зверь!

Там, в страшном доме, что-то гремело, трещало, ломалось. Галя бросилась к окну. В тускло освещенном кухонном окне металась большая фигура отца, взмахивая кулаками, он наклонялся к полу. Галя поняла, что мать валяется на полу. Галя забарабанила в окно, закричала:

— Папа! Не надо! Папа! Не тронь маму! Папа!

Одна стеклина со звоном рассыпалась под ее кулаком, но отец даже не обернулся, теперь он остервенело пинал и пинал. Галя не могла увидеть пол, валяющуюся мать, большие сапожищи отца — и все-таки она их видела.

Мать затихла, и Галя пронзительно закричала на все село.

По лужам, по ручьям сбежались соседи, и первым прибежал Сараев.

Больше Галя ничего не помнила — она упала на завалинку. Пришла в себя Галя уже на диване в доме у Надежды Ивановны. Когда она попила квасу и немного успокоилась, Сараев сказал ей, что мать ее отправили в больницу, а отца — в райцентр, где его будут судить.

Галя чувствовала себя так, как будто это ее избил отец.

— Как же люди могут так ненавидеть друг друга?! — в отчаянии допытывалась Галя у Надежды Ивановны. — Бить, пинать, убивать или, как делали фашисты, жечь в печах, стрелять в детей. Я не могу жить, если есть такое на земле!

— Галюша, это зовется злом, — заговорила Надежда Ивановна, садясь на желтый диван, рядом с ней. — А ведь кроме зла — есть добро. Но добро нелегкая штука. Зло творят себялюбцы. Себя любить легче, проще, приятнее. Добро же несут те, которые думают о других. А это, девочка моя, труднее, это требует усилий.

Галя слушала Надежду Ивановну, широко открыв глаза. И был у нее такой возраст, и такая была минута в ее жизни, что слова учительницы запали в самую душу. Галя потом часто вспоминала эту ночь, и Надежду Ивановну, и ее слова.

2

Бывают в жизни человека внезапные поступки.

Но это они только кажутся внезапными, а на самом деле… Вот и Галина мать… Отец давно уже не существовал для них, и они жили вдвоем. Жили и жили себе. Мать работала дояркой, а Галя училась. И вдруг, когда она, Галя, была уже в 10 классе, мать вышла замуж за бухгалтера из райцентра. Но это лишь сначала показалось Гале неожиданным, а потом-то она поняла, что это исподволь давно уже готовилось.

Мать была еще привлекательной; этакая статная, ладная, по-деревенски крепкая. Частенько она почему-то хмурилась, молча тосковала, из-за чего-то злилась. Теперь-то Галя понимала, что ей невмоготу стало жить вроде вдовы, что ей хотелось семьи, чтобы ее любили…

Галя отказалась уехать из родного села в райцентр. Роль приемной дочери в доме строгого отчима ее не устраивала. Мать, оставляя Галю в пустой избе, смущенно оправдывалась, что, мол, ты, доченька, все равно через год уедешь в институт, а мне, мол, что же — одной куковать? Я тебя выкормила, выучила, а теперь дай-ка и мне хоть немного пожить для себя.

Галя проплакала всю ночь от горя, от обиды; ей казалось, что мать предала ее, бросила, что она, Галя, теперь для матери отрезанный ломоть. А потом подумала, подумала да и оправдала мать. Ведь действительно, Галя все равно уедет. А мать-то и впрямь еще молодая…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.