Генри и Джун

Нин Анаис

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Генри и Джун (Нин Анаис)

Предисловие от редактора

Анаис Нин очень рано поняла, что станет писательницей. В возрасте семи лет она подписывала свои рассказы «Анаис Нин, член Французской Академии». Еще будучи школьницей, она написала множество рассказов и пьес. Казалось, они сами собой возникали в ее богатом воображении, которое подстегивалось необходимостью управляться с двумя младшими братьями. Она поняла, что совладать с мальчишками можно только с помощью бесконечных историй, облеченных в форму театрального представления.

В 1914 году, когда Анаис исполнилось одиннадцать лет, она начала вести дневник, ставший невероятно популярным в наши дни. Начинала она его в виде писем к отцу, который оставил семью.

В дневнике Анаис откровенна, как в разговоре с другом. Она писала его всю жизнь. До 1920 года она вела дневник по-французски, потом перешла на английский. Рукописные журналы объемом более тридцати пяти тысяч страниц хранятся сейчас в специальном отделе коллекций в университете в Лос-Анджелесе. Привычка ежедневно записывать свои мысли, не рассчитанные на читателя или цензуру, дала Анаис Нин возможность описывать свои сиюминутные эмоции. Эта способность к абсолютной откровенности не была реализована полностью до периода «Генри и Джун», который начался в 1931 году.

В течение сорока пяти лет она писала литературные труды и вела дневник. Анаис — автор дневника и Анаис — романистка находились в очень непростых отношениях. В 1933 году она сделала в дневнике такую запись: «Моя книга (роман) и мой дневник постоянно наступают друг другу на ноги. Я не могу их ни развести, ни примирить. Я предаю и то и другое. И все же я более предана моему дневнику. Я могу включить страницы из дневника в роман, но никогда не сделаю наоборот — этим я хочу показать человеческую преданность достоверности и истинной правдивости дневника».

Когда Анаис было около тридцати, Джон Эрскин сказал, что ее дневник — лучшее из всего ею написанного, и тогда Нин всерьез задумалась над идеей публикации «большей части его страниц». В то время она уже могла опубликовать дневник полностью, ей нечего было скрывать. И тогда Анаис стала обдумывать форму публикации: можно было переделать дневник в роман, можно было оставить его в виде дневника, но изменить все или хотя бы некоторые имена. Однако в 1932 году, когда начались их с Генри Миллером поиски идеальной любви, длившиеся всю жизнь, Анаис Нин поняла, что не сможет опубликовать свой дневник, не причинив боли своему мужу Хьюго Гилеру — и не ему одному. И она решила написать роман.

Когда Анаис Нин исполнилось пятьдесят и она поняла, что рассказы и романы не принесут ей широкой известности, писательница решилась опубликовать дневник, изъяв из него все, что касалось ее собственной жизни. Тот, кто знаком с первым вариантом дневника, вышедшим в свет в 1966 году, по прочтении «Генри и Джун» поймет разницу: дневник Анаис вела, возможно, с 1914 года, а роман начала писать лишь в 1931-м, когда познакомилась с Генри и Джун.

В этой книге восстановлены купюры, сделанные при первой публикации, — Анаис сама захотела рассказать историю целиком.

В книге использованы дневники 1932–1937 годов. Они назывались «Джун», «Одержимая», «Генри», «Апофеоз и падение» и «Записки одержимой». Главное в них — история Анаис, Генри и Джун. Отдельные страницы из «Дневника Анаис Нин», выпущенные в 1931–1934 годах, использованы лишь для того, чтобы сделать повествование последовательным.

Это период расцвета Анаис Нин. В 1932 году она написала шесть дневников, содержавших первые опыты эротической прозы. Скромная католичка, которая не могла, не должна была поверять дневнику свои чувственные переживания, ощущала, как в ней просыпается страсть. Конечно, на нее оказал влияние Генри Миллер, но позднее она нашла собственный стиль, и в ее творчестве полностью отразился эмоциональный и физический накал чувств, которые она испытывала в то время. Это напряжение никогда больше не было таким сильным, хотя «сексуальная одиссея» Анаис Нин длилась еще много лет.

Руперт Поул, поверенный в делах Анаис Нин Лос-Анджелес, Калифорния, февраль 1986 года

Париж, октябрь 1931 года

Вчера в Лувесьенн приехал мой двоюродный брат Эдуардо. Мы проговорили шесть часов. Он пришел к тому же выводу, что и я: мне нужен человек, который был бы старше меня, отец, сильный мужчина, любовник, который станет руководить мной в любви, потому что все остальное я могу сделать сама. Желание вырасти и жить полной, напряженной жизнью так сильно во мне, что я не могу сопротивляться. Я буду работать, буду любить своего мужа, но хочу заполнить и себя саму.

Во время разговора Эдуардо вдруг задрожал и взял меня за руку. Он сказал, что я принадлежала ему всегда и что единственная преграда между нами — его страх оказаться несостоятельным, потому что поначалу я вызвала в нем чувство идеальной любви. Он страдал, понимая, что мы оба ищем ощущений, которые могли бы дать друг другу. Мне это тоже казалось странным. Я не могла обладать мужчиной, которого желала. Но я всегда стараюсь получить опыт, если мне предоставляется такая возможность.

— Чувственность — тайная сила моего тела, — сказала я Эдуардо. — Когда-нибудь она проявит себя в полной мере. Подожди немного.

Разве не этим объясняется преграда между нами? Ведь его тип — крупная и живая женщина, твердо ступающая по земле, в то время как я навсегда останусь девушкой-проституткой, порочным ангелом, я всегда буду двулична — грешна и невинна одновременно.

Всю неделю Хьюго возвращался домой совсем поздно, но я дала себе слово оставаться невозмутимой и терпела. Наконец в пятницу он забеспокоился и спросил:

— Ты понимаешь, что уже без двадцати восемь? Я так поздно пришел! Скажи же что-нибудь!

И мы оба расхохотались. Ему не нравится мое показное безразличие.

Но, с другой стороны, наши ссоры становились все более бурными. Неужели наши чувства теперь сильнее оттого, что мы дали им выход? В наших примирениях есть оттенок отчаяния, новая сила проявляется и в гневе, и в любви. И все-таки проблема ревности остается. Это единственная преграда, мешающая нам достичь полной свободы. Я не могу даже заикнуться о том, что хочу пойти в кабаре и потанцевать вместе с профессиональными артистами.

Теперь я называю Хьюго моим «маленьким магнатом». У него новый офис размером со студию. Здание банка так величественно и изящно. Я часто поджидаю его в зале, откуда весь Нью-Йорк виден, как с самолета, и тогда чувствую, как в меня входят сила и энергия этого города. Я больше не критикую его работу, потому что мои замечания его убивают. Мы оба решили, что работа в банке — это реальность, а занятие искусством — нечто зыбкое. Но именно психология стала мостиком между его «банкирством» и моим писательством. По нему он может идти без особого страха.

Хьюго говорит, что в своем дневнике я размышляю и что он знает, какую боль я могу причинить ему, если что-то случится. И это правда. Дневник моего мужа — это я сама. Ему только нужно думать вслух с моей помощью, через меня. В воскресенье утром Хьюго начал размышлять вслух о том же, о чем я писала в дневнике: нам необходимы оргии, нужно развивать ощущения. Эта мысль осенила его в середине собственного монолога. Он был ошеломлен не меньше моего. Я увидела, как изменилось выражение его лица, на поверхность сознания выплыли инстинкты, о которых он прежде и сам не подозревал.

Я давно ждала этого момента и все-таки колебалась, разрываясь между желанием помочь мужу принять себя таким, каков он есть, и стремлением сохранить нашу любовь. Я просила у Хьюго прощения за свою слабость, рыдала. Он был нежен, он пришел в отчаяние и тоже сожалел, давал необдуманные и совершенно невыполнимые обещания, которые я не хотела слушать и принимать. Когда я излила свою боль, он вышел в сад.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.