Когда жизнь на виду

Шабанов Владимир Александрович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Когда жизнь на виду (Шабанов Владимир)

Что удивило меня и порадовало еще при первом чтении повестей моего земляка Владимира Шабанова, так это его профессионально бережное, я по-нынешнему сказал бы, — экономное пользование словом, желание и часто умение добиваться нужного движения чувства и ума, будь то в читателе или в героях, меньшими средствами — желание точной и емкой краткости то есть. Удивило, что этот признак хорошей прозы есть уже в самых первых по написанию повестях его, а порадовало потому, что ведь и всякий из нас радуется, наверное, встретив на своем пути умного, точно и тонко мыслящего человека, не переставшего верить в добро и высокий, несмотря ни на что, смысл нашего существования, — не так уж, согласитесь, и часты такие встречи.

Но, может, главное, что уверило меня в возможностях Владимира Шабанова как автора, — это заметный и, что очень важно, естественный, из внутренней нужды проистекающий духовный рост автора и его героев, потребность в большем осмыслении себя и окружающего мира — в идеале, потребность, которая, в конечном счете, и движет всем и в жизни, и в литературе. Причем, Шабанов с природным чутьем следует здесь реальностям жизни, не педалируя «прозреньями», показывая трудности, порой и неблагополучия этого роста, шаг за шагом выходя вместе со своими героями на новый уровень самоопределения по времени своему и месту в нынешнем усложнившемся нашем бытие. Идет поиск себя, поиск точек нравственного отсчета — поиск серьезный, который по логике внутреннего развития неминуемо выводит автора к более широким духовным вопросам по всем «параметрам» человеческой личности и самой жизни. И вся задача Шабанова — как, впрочем, и всей нашей научно-технической интеллигенции, — теперь в том и состоит, чтобы оказаться готовым к этим вопросам, не спасовать перед ними.

Потребности народной жизни выдвигают сейчас, помимо «энтээровского» ускорения, еще одну, не менее важную проблему — одухотворения, гуманизации научной и технической деятельности человека.

Сделать науку истинным союзником и участником совершенствования человеческой личности — нелегкая задача, долготрудная, иллюзии и самоуспокоения здесь более чем неуместны. И, конечно, очень важно, необходимо просто, чтобы и сами итээровцы (а к ним относится по роду работы своей и Шабанов) осознавали эту нешуточную угрозу обесчеловечивания, видели ее и боролись с нею изнутри самого этого многоликого процесса, не сдавали завещанных нам великой нашей культурой ценностей человечности и добра.

И уж не знаю — почему, но надеюсь и верю, что именно этому отдает Владимир Шабанов свой ум и сердце, свое перо.

Петр КРАСНОВ

Осенние пристанища

Я сижу за массивным малиновым столом с могучими фигурными ножками. В открытую форточку порывами залетает еще пока ласковый осенний ветерок. Впечатление такое, что комната дышит. В унисон с ней дышит весь мой организм. Бабье лето. Монотонный, далекий, а поэтому приятный шум большого города незаметно втягивает меня в размышление о необъятности и неповторимости бытия. Я блаженствую, как человек, совершивший большую и полезную работу.

Смотрю на себя в зеркало. Верхняя губа безвольно зависла над нижней, под правым глазом еще одна расписка моего постоянного партнера Коли Собакина. Для нашего тренера по боксу подобные отклонения в нашей внешности — обычная служебная ситуация. Для меня — нечто большее.

По кухне ходит хозяйка, облачившись в длинный халат с огромными красными цветами. Газовая плита и стол отрезаны косяком двери, поэтому мне видна только сама женщина, исполняющая причудливую пантомиму. Изредка она грациозно отходит на середину комнаты, как скульптор, оценивая композиционное построение и любуясь делом рук своих. При этом она поражает кого-то невидимого величественными манерами, которые, ну конечно же, могут передаваться только по наследству. В боксе это называется — бой с тенью. Можно подумать, что не та же Раиса Петровна, щеголяя по двору в фуфайке и сапогах, ругается на чем свет стоит на десяток облезлых городских кур.

Женщина она, скажем так, весьма давно перевалившая за средний возраст, низенькая, кругленькая и не лишенная обаяния. Иногда она заглядывает ко мне и весело морщится:

— Однако, Александр, какой у вас гнусный вид. Синяя лампа в шкафу, — говорит она возвышенным тоном, называя меня на «вы». Затем вздыхает, качает головой и удаляется на кухню.

За двадцать лет проживания с такими, как я, студентами она отточила до блеска весь свой свод правил и принципов общения с квартирантами. Всякие попытки пересмотра их, а также поиски компромиссных решений, всячески пресекались. Так что жизнь моя первое время походила на тяжелый солдатский труд: сбился с шага — ноги отдавили. Впрочем, ее устав, в основном, меня устраивает.

Я осматриваю пристройку к дому, видно, сделанную не одним поколением студентов. Здесь мне предстоит жить сколько получится. Из двух кроватей, разделенных столом, одна моя, а вторая пока свободна. Как раз она-то и дает мне повод для раздумий. Дело в том, что все студенты уже расселились кто где мог, учебный год начался, а квартиранта все нет. Это обстоятельство несколько нервирует Раису Петровну, и она, от нечего делать, часть вины переваливает на меня.

— Александр, иди пить чай, — доносится с кухни.

После тренировок у меня нет сил отказываться от подобных предложений, и я прохожу, в длинную и узкую комнату хозяйки. Дом разделен на две части, за стеной живет супружеская чета. Они тоже квартиранты.

Мебель в комнате так же прочна, как мой малиновый стол, и претендует на выживание в любом космическом катаклизме. Со стен с пожелтевших фотографий на меня смотрят молодые люди и смеются. Я вглядываюсь в их лица — открытые, красивые, лихие — и чуть-чуть завидую хозяйке, которая знала и, наверно, любила этих людей. Я оглядываюсь на Раису Петровну, и мне становится грустно. Эти фотографии питают ее силы, и в лучшие минуты она видит себя молодой и смеющейся. Время здесь застыло, и даже почти неуловимые запахи кажутся мне идущими из тех далеких лет.

Я пью чай. Раиса Петровна садится напротив и принимается за пирог с селедкой. Эта начинка ею еще не испытана, поэтому мое беспокойство вполне понятно. На мою тарелочку ложится довольно увесистый кусок пирога — я вежливо отказываюсь.

— Раиса Петровна, в чем смысл жизни? — почему-то спрашиваю я.

Хотя вопрос мой навеян грустными мыслями о времени, хозяйка широко улыбается. Из уголка рта у нее выглядывает рыбья кость.

— Смысл жизни, Сашенька, в любви, — заявляет она. — Годы, прожитые без любви, напрасно потеряны.

Я уже где-то это слышал. Однако с ее стороны это весьма смелое предположение.

— Твой сегодняшний модус вивенди бессмысленный и не представляет интереса, — продолжает она безапелляционно. — Вместо того, чтобы гулять с девушками, ты ходишь и сверкаешь синяками, как мальчишка. Респектабельные люди тебя стороной обходят, и ты при этом счастлив. Ты, мой милый, из породы жертвенников.

— А что это за порода?

Раиса Петровна глядит сквозь меня и соображает. Эрудиция — это одно, а обоснование — совсем другое.

— Вот сосед за стеной, — она тычет пальцем в стенку, — постоянно жертвует самолюбием ради примирения с женой. И это вместо того, чтобы решать вопрос кардинально. Ведь все конфликты на одну тему.

Всякая теория, конечно, лучше всего раскрывается в своих приложениях.

— Но я здесь причем?

— Ты тоже сторонник жертвовать многим ради достижения малого.

— То есть?

— Лучшие годы ты отдаешь учебе и каким-то забавам, работу, глядишь, предпочтешь семье, здоровье, скорее всего, променяешь на заработки…

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.