Свет мой

Макаров Ким Михайлович

Жанр: Советская классическая проза  Проза  Современная проза    1990 год   Автор: Макаров Ким Михайлович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Свет мой ( Макаров Ким Михайлович)

Андрюша

Целый день у Новиковых переполох, суета.

Вчера вечером получили телеграмму: встречайте девятого еду сыном доцент Грачева.

Новиковым — забота, деревне — удовольствие, бесплатное кино.

За последние два-три года и какие только люди не накатывали к Новиковым из Москвы! Толстые и тонкие, чинные и — без… Профессора, доктора всех степеней и званий. Все к Андрюше. А эта Грачиха уже в третий раз прилетает. Доцентша… А с виду, по одежке… баба бабой. Словно не из столицы великой, а из-под боку, из Головырина.

У баб наших по такому поводу — праздник нечаянный:

— Слыхали? Ирина Климовна приезжает.

— То-то я сон видела: иду по дороге, вижу — платок большой цветастый лежит…

— И чего Андрюшу мают? Чего им всем надоть?! Ему во второй раз на пенсию итить можно… Замучили человека…

— И и-и, бабоньки-девоньки, как подумаю — страшно мне становится: и как он, Андрюша, сто восемнадцать годков на себе носит?!

— Вот и издиют, чтоб узнать… Узнают, глядишь, и нам чего-нибудь перепадет. И мы — по сту лет жить будем.

— Жди… Жданка-то сопреет.

— Ждать да догонять — милое дело!

— Не-е, бабы, я при своем уме жить хочу и помереть при своем уме. А у него, у Андрюше нашего-то, ум как у дитя совсем…

— Это так. Находит на Андрюшу. Разберутся ученые люди. Не зря ведь такую даль ездят, хлеб едят…

— Ни черта твоя Грачиха не разберется. От бога сие…

— Ну-ну!

— Ага. Ей-бо, девки, врать не буду. Захожу по какой-то надобности к Новиковым, а дома — никого. Один Андрюша во дворе в песочнице играет. Глянула я на него и — обомлела: от лысинки его… золотой пар струится и колечко голубое вокруг головы плавает… будто кто накурил… Я сразу и смикитила: нашла божья благодать на Андрюшу, недаром он второй век живет… Я, конечно, к нему: «Андрюшенька, ласковей наш, богоданец, сделай мне какое-нибудь чудо, дело доброе али поворожи…

— Ты, Никифоровна, пришла бы ворожить к моему мужику. После получки у него тоже вокруг головы голубой туман и сияние… Он бы тебе все насказал-рассказал — и прошлое, и настоящее…

— Дальше-то что, Никифоровна?

— Вечно эта Тонька поперек дороги станет. Забыла уже о чем и говорила. Ага. Протянула я Андрюше руку, мол, поворожи, всю правду расскажи. А он засмеялся и положил в мою ладошку горсть песку. Вот, говорит, возьми, теть Надя, не вытечет твое счастье. Не вода. Я его снова пытать, а он все смеется и смеется: «Ты, теть Надя, деньги в кубышке не держи…» Вот те на! Откуда он знает?! Я испугалась: новая реформа денежная али дом погорит? Андрюша смотрит на меня, щурится… Ну… точь-в-точь домовой… маленький, седенький, а из глазенков-то его свет идет струистый, синий-синий… И страшно мне, и любопытно… Андрюша же все посмеивается: «Ты, мол, теть Надь, не сиди зазря на золотых яйцах. Ничего не высидишь. Ни орленка, ни цыпленка. Протухнут. Отдай деньги Саньке. Сыну…» Тут я крепко рассердилась. Кому? Сашке? Пьянчуге этому? Да он их разом пропьет! Да… А я всю жизнь копила… Всю жизнь по копеечке, по рублику собирала… Так, бабы, я расстроилась, что и говорить дальше не стала с Андрюшей. Ушла. А ночь не спится: все думаю… нет, не отдам, кровные мои… будто под сердцем греют… А нынче сон привиделся: взяла я мешок с деньгами и пошла на базар — хочу то белого бычка купить, то вороного коня… А денег жалко… Вдруг вижу: на петухе, на ограмадном, с коня будет, скачет Андрюша: «Покупай, — кричит, — тетка, петуха!» Проснулась — ку-ка-ре-ку-у! — во дворе моем. Выскочила: никак не пойму — сон ли, явь? Нет — кочет мой поет. Ах ты, кукарек подлый! В суп захотел?! Напугал до смерти… Опять думаю, опять мучаюсь… По мозгам туча ходит, а солнышка все нет. Только к утру взошло: надумала я все-таки, девки, купить машину. Вот! Ухлопала все сбережения на «Москвича». И — не зря, и — не каюсь. Сашка-то, сами видите теперь, третий месяц не пьет. Нельзя. За рулем. И забота ему есть радостная, и при деле хорошем…

— А чего Бугай-то к Андрюше прилип?

— Ветеринар-то?

— Ага. Профессор кислых щей…

— В скотине он толк понимает.

— Вот и пусть с ней и возится. А то — Андрюшу изучат. Ученый, дурак моченый… Пустили быка в церкву молиться, так он рогами апостолу Павлу глаз вышиб…

— Сказывают, Ирина Климовна лечила его…

— Бугая?! Отчего лечить-то? От сала лишнего?

— От этого… от им… им… по-научному не выговоришь… им…

— Да кому им-то?!

— Тьфу! Непонятливые какие… Потерял, значит, наш ветеринар… эту… как ее… энергию эту самую… как с бабой спать. Смеются еще. Не знаете, что ли? В школе, поди, все проходили. Беда с вами, девки: и телевизор смотрите, и газеты читаете, и все, как в лесу, молитесь на росу. Никакой в вас сексуальной грамотности нет…

— Ча-а-во-о?!

— Неужто, вылечился?

— А ты б, Кать, бугая-то проверила бы…

— Бугаиха проверит. Сама кого хочь грудями забодает.

— Климовна, говорят, с сыночком едет?

— Ни черта твоя Грачиха не разберется. Прошлым летом профессор приезжал. Буркин-Туркин. Знаменитый, говорят… с двумя фамилиями по свету ходит. Вот какой! Заслуженный-обслуженный…

Сидели бабы на бревнышке, что лежало на взбугорочке зеленом, болтали… Благо, день воскресный. И сороки неподалеку, на прясле березовом, крутились, стрекотали негромко, тоже судили-пересуживали между собой услышанное…

Николай Андреевич Новиков (сын Андрюши), высокий сухопарый старик, не слышал разговора на бревнышке, хотя — ворота распахни — и увидишь посиделку… У Николая Андреевича своя забота немалая — тут поленницу сложить приглядно, там, у гаража, побелить — подновить…

Баба Клава, его жена, невысокая полноватая старушка, хлопотала на кухне.

— Мам! — кричит через комнату на кухне Нина Николаевна. — Мам! Тесто посмотри! Взялось ли?

Баба Клава подходит к русской печи, встает на приступку, стаскивает с квашни одеяльце. «Ахти!» — восклицает она. Тесто мягкое, пышное, раздобревшее от хорошей опары и тепла, норовит через край квашни лезть. «Охолонь!» — шлепает по тесту ладошкой баба Клава. Не сильно, ласково, как, наверное, когда-то шлепала не зло под мягкое место своих детей. «Охолонь!» — и привычным голосом ворчит: «Посиди тут-ко ишо. Успешь белы косы распустить, пельмешек нарожать…»

— Мам! — снова сквозь фырканье холодильника и шум пылесоса прорезывается тонкий голос дочери. — Мам! Поспело?

— Как на Пасху! — громко отвечает баба Клава.

— Мам! — никак не угомонится Нина Николаевна. — Опару на борщ заквасила?

— Заквасила, заквасила, — добродушно сердится баба Клава, — до вечеру далеко — успеется…

Все при деле. Кот Наполеон и тот будто у зеркала сидит: намывает лапкой лучистую мордочку. Один он, Андрюша, лоботрясит. А лбом сколь ни тряси — все равно скучно, и в голове от этого комариный звон.

Ткнулся Андрюша к бабе Клаве: та сунула ему ватрушку, погладила по голове и отправила к Николаю во двор: мужикам, мол, неча делать тут, в бабьем закутке. Николай же дал ему метлу, а какая это работа — двор мести?! Вокруг ни соринки, ни золотинки. Пыль гонять из угла в угол?

Пошел Андрюша к Нине: там в комнате у нее зверь какой-то урчал. Посмотрел в приоткрытую дверь: на колесиках бегает голубая кастрюля с длинной черной шеей. Похожа на индюка. Сердитая и важная…

Вернулся Андрюша во двор, сел на крылечко и стал думать: хорошо бы этого железного индюка во двор выпустить — он бы мигом всю пыль подлизал… Обидно Андрюше: никто с ним сегодня не разговаривает… А главное — он никак не поймет — отчего в доме суета? Все как муравьи, туда-сюда бегают.

Стал Андрюша от скуки смотреть на небо… Облака походили на животных: лошадей, коров, овечек… Люди-великаны стояли неподвижно… У одного — нос картошкой, а губы толстые и малиновые, видно, пасся на земляничной полянке, теперь к реке поплыл — воды испить…

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.