1937

Антон Сибиряков

Жанр: Прочая старинная литература  Старинная литература    Автор: Антон Сибиряков   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

1937 Антона Сибирякова.

Даже зимней ночью в нашей кухоньке – уютно и светло. На газовой плите закипает пузатый чайник со свистулькой, и Таня торопится снять его с огня. Ловко цепляет прихваткой. Ей шестьдесят пять, но руки у нее такие же крепкие, как и сорок лет назад, когда она работала в колхозе, на полях. Она заваривает мне крепкий чай из пачки со слоном, приоткрывает форточку, подает тяжелую пепельницу и садится рядом. Знает, что сейчас я буду курить. Но не скажет ни слова. За это я и люблю ее – она знает, что мне необходимо в эти долгие ночные часы. Не оставаться одному.

- Я старый? – спрашиваю я у нее. Она улыбается, и я вижу ямочки на ее щеках. Как тогда, в пятьдесят пятом, когда мы впервые повстречались. В нас ничего не изменилось с тех пор. В праве ли мы считать, что не постарели?

- Когда-то я спрашивала так у своей мамы, - отвечает она. – Мам, я маленькая?

- И что она отвечала тебе?

- Она говорила, чтобы я не торопилась расти.

Я киваю, хоть и не согласен. В детстве каждый день я мечтал вырасти и стать сильным.

- Снова кошмары? – спрашивает она.

Я знаю, будь она немного ближе, она бы взяла меня за руку. Вижу, как она мается, не зная, что ей предпринять – я сижу слишком далеко, а подвинуться, означает стать навязчивой. Это странно, но больше всего на свете моя любимая женщина боится превратиться в навязчивую старуху. Наверное, я плохой муж, раз до сих пор не развеял в ней эти страхи.

- Снова они, да? Кошмары?

Чудовище не умерло. Мне хочется сказать ей это. Но я лишь молча пью чай. Мне страшно говорить. Ведь еще полчаса назад я видел их во сне. Тех детей, которых издалека принял за облетевшие деревца, настолько худыми они были. Они стояли за забором из колючей проволоки и я подумал тогда – кому понадобилось сажать деревья, а после прятать их за колючкой? Но потом я разглядел их лица…

То, что случилось с нами…Это было так давно… С октябрьской революции прошло двадцать лет. Целых двадцать лет. И взрослые думали, что чудовище умерло. Но оно просто спало. Тогда, в 1917-ом, они видели, как оно уползало в свою нору - огромное, паукообразное нечто, еле тащившее по земле толстое, студенистое брюхо. И внутри этого отвратительного брюха, бултыхались в мутной жиже останки человеческих тел. Взрослые думали, что чудовище уползает умирать. Верили, что оно подохнет где-то там, в своих гнилых катакомбах. Но спустя двадцать лет оно вернулось. Еще голоднее. Еще злее, чем прежде. И принялось убивать.

Те дети, которых я видел во сне. Они были мертвыми. Все, кто был за колючей проволокой – были мертвы.

- Ты можешь рассказать, если хочешь… - она просит. Сколько таких ночей она провела со мной? Сколько раз дышала табачным дымом и заваривала крепкий чай?

Я гляжу на нее и понимаю, что сейчас в ней вся моя жизнь.

Я не могу рассказать ей. Мои страхи заразны. А мне хочется, чтобы страх стать навязчивой, остался единственным в ее жизни.

Я улыбаюсь.

- Я не помню.

Она усмехается и подает мне пачку сигарет с фильтром.

- Ты всегда так говоришь. Значит, мы можем идти спать?

Зажигаю сигарету. Курю и по привычке сплевываю табак. Старая история. В детстве мы курили «козьи ножки» - табак, завернутый в «Комсомолку». Читать умели единицы, а курить – каждый.

- Ты иди. Я еще посижу немного.

Она не уйдет. Знает, как я боюсь оставаться один. Моих родителей арестовали, когда мне было десять. К дому, где мы жили, подъехал черный воронок с надписью «Хлеб» и вскоре в нашу квартиру постучали. Их увели вместе – папу и маму - в темноту ночного подъезда. Увезли от меня. И я остался один. Больше я никогда их не видел.

Иногда, во сне, я кричу отцу, что чудовище не умерло, что оно вот-вот придет за нами. Он не верит мне. Листает газету, закинув ногу на ногу. Самоуверенный. Такой же, как и тысячи других взрослых. В казенных не отапливаемых квартирках, на грошовых работах – верящих в нужность Родине. Верящих в то, что чудовища больше нет.

Мой отец работал переводчиком в издательстве. Днем переводил научные труды, а ночью до ломоты в глазах сидел над романами Вальтера Скотта. Ему хотелось побыстрее закончить «Талисман» и прочитать его мне, но времени чертовски не хватало. Он сидел за переводом полночи, но к утру на истерзанных листках я обнаруживал лишь несколько жалких абзацев. Это было похоже на то, как потерпевший крушение моряк, пытается раздобыть пресную воду. Долго и упорно собирает влагу по крупицам, а в итоге выпивает все в два глотка и лишь раззадоривает жажду.

Когда я остался один, в ту первую ночь, десятилетний испуганный мальчуган, я зажег керосинку и читал «Талисман». Отцу удалось перевести еще несколько абзацев, до того, как его и маму увезли. Я перечитал новый отрывок множество раз, прежде чем забрезжил рассвет. Тогда я забрался в холодную кровать и осмотрелся – дом больше не принадлежал нам. В темном углу, там, куда не дотягивался утренний свет, кто-то стоял. Тощая, высокая фигура в истрепанных старческих одеждах. От страха я залез под одеяло с головой и сидел там, боясь шелохнуться. А когда решился вылезти, был уже день. И в углу никого не было.

Мой первый детдом не был похож на замок из рыцарских романов. Деревянный одноэтажный барак на отшибе - в зиму промерзший, летом сырой. С покосившейся крышей и огромными окнами. Пересыльная тюрьма для тех, кто сумеет в ней выжить. И Божедом(морг уст.) для всех остальных. Нас привезли туда в товарном вагоне – как тюки с зерном. 30 ребятишек, среди которых я был самым старшим. 30 одинаковых куклят – стриженых под машинку, напуганных, голодных. Ни пола, ни возраста – пищащий беспомощный выводок.

К детдому вели раскисшей дорогой. День был стылым, с неба валил мокрый снег. Помню, все томились в нетерпении – шагали быстро и нервно. Думали, нас ведут к родителям, ведь пока мы ехали, в наших сердцах родилась надежда - одна на всех. Больная и уродливая, слепая, она лежала на холодном полу и тянула к нам свои ручки. Мы брали ее по очереди и пытались согреть. Верили, что она выживет. Но она умерла по пути, как только заметивший наше нетерпение дядька в военной фуражке, сказал: «Вы теперь дети врагов народа. Забудьте своих родителей. На вопрос – чей ты? Отвечайте – сын своей Родины. Если назовете родителей – вас заставят их забыть. Заставят! Запомните это слово. С этих пор вы должны его бояться».

Я запомнил. Хотя еще тогда решил, что ни за что не откажусь от своего отца и от своей мамы.

В первую ночь на новом месте никто из нас не спал. Мы лежали на панцирных кроватях и мучились бессонницей. Я помню, на соседней койке плакала маленькая девочка - Сонечка. Закутанная в какое-то тряпье - потому что единственное платье сожгла, когда грелась у раскаленной буржуйки - она всю ночь горела в бреду и отгоняла назойливую сестренку, ползавшую по потолку. Сонечке было шесть, но она уже пережила «этап» вместе матерью и полугодовалой сестренкой. Их разлучили позже, когда сестра Сонечки умерла от голода, в грязном, переполненном вагоне. В долгих, бесконечных пересылках нечего было есть и матери теряли молоко. Как и теряли своих детей. Под утро Сонечка успокоилась, и мне удалось ненадолго уснуть.

Во сне я увидел нашу квартиру, залитую теплым летним днем. И родителей – таких обычных, таких живых. Со двора несся детский смех, и я уговаривал отца отпустить меня к друзьям. А он не отпускал, хотел, чтобы я остался с ним и с мамой.

Зачем? – гундосил я. – Ведь вы будете со мной всегда…

А потом родители исчезли. Углы в квартире заросли тьмой, похожей на плесень, и в них я увидел высокие, худые фигуры. Я побежал прочь, но так медленно, что человек из угла протянул руки, схватил меня за шиворот и потащил к себе. А потом его холодные губы коснулись моего уха, и он зашептал – Куда ты бежишь, разве ты не любишь нас? Останься с нами, родной. Мы ждем тебя в своих могилах. Ждем тебя, родной. Ждем…

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.