Едва замаскированная автобиография

Делингпоул Джеймс

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Едва замаскированная автобиография (Делингпоул Джеймс)

Спрячься в раковину

У моего первого в жизни косяка привкус сосисок: нежных, из сверхтонко помолотой бракованной свинины и говядины, того сорта стопроцентных копыт с яйцами, которые мамочки покупают в магазинах замороженных продуктов для угощения на детских праздниках. От таких тянет блевать.

Как сейчас. В раковину, в которую только что помочился Нортон. (Мерзкая привычка, которую я скоро усвою сам, поскольку в ближайшую уборную нужно спускаться на два лестничных пролета).

— На эту дурь можно положиться, — говорит он незадолго до того, как это происходит.

— Меня тошнит.

— Сделай еще затяжку, — говорит он, — почувствуешь себя лучше.

Я чувствую, что лучше не будет. Перед глазами у меня все катится, желудок в состоянии свободного падения, и остатками ума я репетирую трехсекундный бросок от кровати до манящей фаянсовой раковины. В очень замедленном темпе.

Но разве я могу сказать «нет»? В конце концов, это «исторический момент». В одном ряду с первой недозволенной выпивкой (паб «Dirty Duck», поездка со школой в Стратфорд в 1981-м), первым поцелуем (Уэнди, Крит, 1980-й), первой самостоятельной поездкой на автомобиле (Бромсгроув, 1982-й) и первым настоящим половым актом (?) (!!).

Понятно, что никто не хочет, чтобы его первый в жизни опыт с наркотиками оказался неудачным. Так же как не хочется, чтобы первый настоящий половой акт ознаменовался вопросом «он уже там?» и сокрушительным ударом «и это все?». Поэтому приходится упорно продолжать с этим дрянным, с привкусом сосисок, окурком. Затягиваешься еще глубже, улыбаешься тошнотворной улыбкой, напоминающей вступление кларнета в «Even In The Quietest Moments» группы Supertramp, которую ты неосмотрительно завел в качестве музыкального фона, и повторять себе: «Мне хорошо! Мне хорошо! Мне хорошо — нетнетнетясейчаскажется…»

— Ну как, лучше? — спрашивает Нортон.

Я хочу согласно кивнуть, но моя голова у меня между ног, и в любом случае это было бы ложью. Мне не стало лучше, я чувствую себя ужасно, но по-другому: смесь неприятных ощущений после рвоты (кисло в носу, режет в горле) и полного разочарования. Эта штука, решаю я, совсем не то, что они нам обещали.

Нортон воспринимает это как сигнал к тому, чтобы свернуть еще одну сигарету — «забраться повыше», как говорят у нас, опытных наркоманов.

Мне приходит в голову, что хорошего в этом жалком опыте только и есть: терминология, ритуал, ожидание.

Нортон укладывает, как полагается, папиросную бумагу Ризлас (один листок снизу, два сверху — старательно отмечаю я).

Нортон разворачивает фольгу, в которой оказывается красно-коричневая масса размером с горошину. (Здорово! Ты видишь? Ты видишь? Хороший товар!)

Нортон подпаливает массу — маслянистый дым, запах сарделек — и раскрашивает ее вдоль бумажного желобка.

Нортон пробегает языком вдоль всей своей сигареты, так что — нет, ну он просто артист! — табак аккуратно высыпается в форме сигареты.

— Сделаешь мне чинарик? — спрашивает он.

— Что сделать?

— Дай мне вон ту бумажку, — говорит он.

Он показывает на мое драгоценное приглашение на вечеринку с выпивкой для первокурсников в «Союзе», где я встречу своего Себастьяна, обращу на себя общее внимание и свяжу жизнь с самой прелестной и умной старшекурсницей, прежде чем поселиться в своем обширном сельском имении и написать Великий английский роман о своей молодости, проведенной с самыми яркими молодыми дарованиями со времен Брайана Хауарда и Ивлина Во.

Нортон берет белую карточку. С испугом и восторгом одновременно я слежу за тем, как он отрывает от нее уголок и сворачивает в трубочку.

Теперь дело за малым. Всего несколько операций — нет, это толково! понятия не имел, что в зажигалках Clipper есть трамбовка для табака! — и мы приехали. Через мгновение я поймаю действительный, настоящий, высокий кайф!

И вдруг ты его ловишь. И не испытываешь удовольствия. И понимаешь, что предварительные ласки — единственно стоящее в этой процедуре с наркотиками. Все остальное — сплошное разочарование.

Если только нет еще какого-нибудь важного внешнего аспекта, о котором ты пока не знаешь. На всякий случай нужно затянуться этим вторым косяком — обращаю внимание на крутую терминологию.

И действительно, тошнота немного проходит. Теперь я просто чувствую…

Я чувству…

Хм.

— Слушай, правда чертовски хорошая музыка на этом альбоме? — спрашиваю я.

— Мм, — говорит Нортон.

— Нет, в самом деле. Просто фантастическая. Нет, до «Crime of the Century», конечно, не дотягивает, но все же. Я могу сыграть на рояле этот кусочек, «Fool’s Overture».

— Круто.

— Ты просто поддакиваешь мне.

— Меня несет вверх.

— Хиппи, — говорю я.

— Rich. От фанатов Supertramp, — говорит он.

— Supertramp — это не хиппи, по-моему.

— Это не Joy Division.

— Но ты ведь не любитель Joy Division? Тот тип в школе — помнишь, на год старше нас и с лягушачьей кожей? — любил Joy Division. Ты что, хочешь стать таким, как он?

— Чушь. Он был круче, чем мы могли понять.

— Ладно. Какую музыку тебе завести?

— Supertramp будет нормально, — говорит он.

— Jethro Tull? Focus? Bowie?

— A Smiths у тебя есть?

— Пока нет.

Нортон смеется.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Типичный для тебя ответ.

— Что ты имеешь в виду?

— Круто, Джош, круто. Ты становишься параноиком.

— Я не становлюсь параноиком.

Нет, он прав. Моя коллекция музыки — дрянь. Наркоту я не переношу физически. А теперь мой лучший друг указывает на какой-то ужасный недостаток характера, о котором мне ничего не известно.

— Я ничего плохого не имел в виду, — говорит Нортон. — Просто ты хочешь иметь все.

— Ну да. Что в этом плохого?

— В этом ничего плохого. Я просто заметил. Это как твои ботинки…

Я смотрю на свои ботинки. Мои толстые коричневые башмаки «Алан Макафи», купленные перед поступлением, потому что я прочел в «Справочнике слоун-рейнджера», что молодому и элегантному оксфордскому старшекурснику они требуются по этикету. Ботинки, которые под действием паранойи, вызванной марихуаной, и насмешливого взгляда Нортона начинают казаться мне очень похожими на те, которые демонстрировал герой «Мистера Глупца» Роджера Харгривза.

— …и вельветовые брюки, — говорит он.

Они не из Hackett — и обратите внимание, какое тщательное внимание я уделяю историческим деталям, потому что Hackett тогда еще не существовало, — а из магазина в пассаже Burlington.

— …и рубашка… — говорит он.

Viyella. М & S.

— …Я хочу сказать… Понимаешь, ты не носил такие вещи в школе, — говорит он.

— По вполне очевидным причинам: я полагал, что в школе мы должны были носить форму.

Нортон смотрит на меня насмешливо-проницательно.

— Джош. Ты ведь из Бирмингема.

— Я живу — как тебе должно быть хорошо известно, потому что ты там неоднократно бывал, — не в самом Бирмингеме. В Оулд Ректори. Там большой сад. Кругом поля. Где пасутся лошади и живут лисы. Извини меня, раз мы заговорили о неубедительности новых образов, то я вспоминаю, что, когда мы виделись в последний раз, ты был блондином.

— Стало быть, ты признаешь, что твой новый образ неубедителен, — говорит он.

— Более убедителен, чем если бы я превратился в какого-нибудь придурковатого студента-левака и стал разрушать систему, крася волосы в черный цвет и выступая за переименование бара колледжа в Зал Манделы.

— В моем колледже это уже сделали.

— Ну, в Крайст-Черче так не поступили и не поступят. Именно поэтому я поступил сюда и не пошел в твой грязный сарай для велосипедов. Класс. Традиции. Стиль. Вот для чего идут в Оксфорд.

— А не ради травки, секса или образования?

— Ну да, ради первых двух.

— Но именно об этом я и говорю. Это настолько типично для тебя. Ты хочешь курить травку и ходить в твиде. Ты хочешь ходить с важным видом, как золотая молодежь, и спать с женщинами.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.