Ницца la Bella

Жаботинский Владимир Евгеньевич

Серия: Рассказы [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Одесская сказка.

Когда оба собеседника спустились с крыльца и обогнули дом, старший из них — господин с глубоко сидящими глазами и сосредоточенным выражением лица — указал на вывеску, что висела над дверью кондитерской, принадлежавшей буфету казино. Он сказал по-французски, с очень резким акцентом иностранца, но правильно:

— Смотрите, вот из чего ясно, что дела Ипсиланти идут плохо.

Его спутник поглядел на вывеску и расхохотался. Он наклонился к уху сосредоточенного господина и крикнул очень громко, как кричал глухим:

— Ventre-saint-gris [1] , - вы правы, милорд!

«Милорд» расслышал и кивнул головой. Действительно, по вывеске юркого содержателя буфета в одесском casin`o можно было судить, каковы успехи греческого восстания.

Этот почтенный негоциант явился в Одессу из Триеста. Его происхождение решительно невозможно было определить: он называл себя Черноконичем, в качестве истрианского славянина, и Каваллонеро, в качестве истрианского итальянца; таким образом он оказался родным для двух главных элементов населения молодого города, но так как здесь было много греков, то он перевел свою фамилию на благородное аттическое наречие и стал называться еще и третьим именем — Меланиппиди.

А так как Одесса была одним из центров, откуда греческие повстанцы получали помощь, — и не только деньгами, — то ясно, что на вывеске лавочки отражались все перипетии войны. Поэтому когда Каподистрия написал Ипсиланти знаменитое письмо, поразившее горем всю Грецию, фамилия «Меланиппиди» исчезла с вывески Черноконича (он же Каваллонеро), а тотчас после японской истории это имя опять заняло свое место.

Но теперь на вывеске снова значилось только: «Cantina e pasticceria di Niccolo` Cavallonero — Crnokonich» [2] . Слово «Melanippid'es» было густо замазано черной краской, следовательно, дела Менохира — как называют героя-князя здешние греки — шли неважно.

Но, хотя Черноконич и был пройдоха, кормил он все-таки очень порядочно и давал хорошее вино. «Милорд» и его спутник вошли поэтому в казино и уселись за столик. Спутник «милорда» весело кивнул головою хорошенькой брюнетке, стоявшей за стойкою буфета, и закричал:

— Eh, signorina Nizza la Bella, come sta? [3] Прикажите подать нам чего-нибудь piquant! [4]

Ницца притаилась за стойкой и стала в упор смотреть на обоих. Глухого «милорда» она не любила: вообще, англичане ей не нравились, а уж этот — бог с ним. Зато другой, темноглазый, веселый, со странным контрастом смуглого лица и светлых вьющихся волос, в красной рубахе под модной альмавивой, очень интересовал ее. Его здесь окрестили Sandro — подруги Ниццы называли его даже il brutto Sandro [5] , хотя Ницце он вовсе не казался «некрасивым», и девушка знала, что он здесь не по своей воле, а в наказание за какие-то выходки в Петербурге или Москве. В чем эти «выходки» заключались, Ницца не знала, но вся местная молодежь окружала Сандро таким вниманием, что на этот счет не оставалось сомнений: верно, он сделал что-нибудь очень геройское.

С Ниццой его познакомили уже месяц тому назад: Мандрони сам представил его своей невесте по настоятельной просьбе Сандро, которому уши прожужжали рассказами о красоте этой шестнадцатилетней Ницца la Bella. Мандрони молод и красив, соперников он не боится — да и без того у Ниццы много обожателей; и ведь этого изгнанника недаром называют bruto Sandro — опасаться было нечего.

Сандро действительно оказался не опасным. Он не увивался за Ниццой — может быть, ему казалось это непозволительным по отношению к Мандрони — и даже мало говорил с нею; иногда только его глаза встречали взгляд девушки. И тогда он откровенно и свободно любовался ее точеным личиком и миндалевидными карими глазами.

Ниццу он удивил. На вопрос подруг она как-то ответила, что Сандро ей кажется cos`i stravagante… [6] В нем было что-то особенное. Ницца не могла объяснить, что именно: ей только казалось, что он совсем не такой беззаботный, как кажется, и что если бы он меньше хохотал, а больше грустил, то это вернее передавало бы истинное настроение его души. Таких она еще не видела: одесские giovinetti [7] смеялись всегда как дети, а у этого Сандро казалось, что его смех — веселая музыка в правом конце клавесина, тогда как в левом тянется печальный, рыдающий аккомпанемент — вроде Miserere…

Как бы то ни было, синьор Черноконич был очень рад: прежде его дочка почти никогда не соглашалась посидеть в буфете казино, а теперь — вот уже три недели- она проводит там часа по три в день. Manco male, и за то спасибо.

Ницца смотрела на Сандро, с аппетитом уничтожавшего котлету, и старалась вслушаться в разговор его с глухим инглези [8] . Говорил «милорд», а Сандро слушал и ел.

— Я думаю, — объяснял «милорд» на своем французском языке, — что одно из двух: или он все может — тогда он не добр, потому что заставляет нас страдать; или его силе есть пределы — а тогда к чему он нам? И вообще я думаю, что глупо объяснять загадки при помощи понятия, которое само нуждается в объяснении своего появления. — Да-а, — протянул Сандро негромко, забывая, что глухой англичанин его не слышал.

— Да-а… Все это так, но это, parbleu [9] , нисколько не отрадно… Красоты в этом нет, понимаете, милорд, красоты. Плохо…

Тут он выпил рюмку вина, поставил ее и вдруг, вспомнив что-то, вскочил и подошел к стойке.

— Синьорина Ницца!

— Что? — спросила она по-русски.

Ницца говорила по-русски очень правильно: она окончила «Градское девичье училище».

Сандро тихо сказал:

— Мне поручили поговорить с вами, синьориночка. Поговорить и даже побранить, con permesso, с вашего позволения, конечно. Где бы это можно было? Вы сегодня вечером будете в театре?

— Я попрошу папу.

— Benissimo — e arrivederci presto [10] . Но непременно!

* * *

Синьор Черноконич, прекрасно понимавший свои выгоды, в 1817 году пожертвовал на устройство порто-франко четыре тысячи серебром. Поэтому теперь он считался «степенным гражданином» г. Одессы и владел абонементом на ложу за полцены.

Ложа была обита стареньким красным сукном и оклеена обоями. В ней стояло пять стульев, но считалось неприличным, если являлось более трех лиц.

В этот вечер Арриги пела Розину, и так пела, что в конце действия Ницца заметила слезы у себя на глазах. Синьор Черноконич был тоже очень доволен и заснул только в антракте. Ницца тихо сидела на своем стуле и осматривала «платею», украдкой отыскивая Сандро. Но в platea [11] его не было.

Ницца подняла глаза к ложам и увидела его. Сандро сидел в ложе прямо против palchetto [12] Черноконича, и с ним была дама, которую Ницца знала: это была одна из первых красавиц города, недавно приехавшая сюда и уже имевшая много поклонников и неприятельниц. Ее муж был родственником и соотечественником самого синьора Черноконича.

* * *

Сандро сидел в ее ложе и казался очень доволен. Его глаза сверкали так весело, что даже зоркая Ницца не нашла в них ничего напоминающего о затаенной грусти, которая постоянно чудилась ей в смехе Сандро. С него она перевела взгляд на его даму, на ее пышное декольте, выпятила вперед нижнюю губку и презрительно шепнула:

— Fi che scollacciatura! [13]

Сандро увидел ее, ласково кивнул ей и выбежал из той ложи. Через минуту он сидел рядом с Ниццей.

— Вы знаете, о ком я буду говорить?

Она пожала плечами, оглянулась на отца — он спал — и сказала:

— О Мандрони.

— О Мандрони. Вы очень догадливы. Браво! И было бы хорошо, дитя мое, коли бы вы были настолько же справедливы и добры, как догадливы.

— Разве я злая?

— Эх! Зачем такие ужасные слова употреблять. Злы ли вы? Не думаю. А впрочем, я лгу. Я это именно думаю. Вы — злая синьорина.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.