Бездомники

Лейкин Николай Александрович

Серия: Голь перекатная [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Бездомники (Лейкин Николай)

I

Октябрскій сренькій день только еще сталъ потухать, только еще начало смеркаться, и въ мелочной лавочк и въ закусочной, помщавшихся въ подвальномъ этаж, только еще зажгли лампы, а ужъ около входа въ ночлежный пріютъ началъ собираться разношерстный народъ, алчущій отдохновенія. И какихъ только одеждъ тутъ нтъ! Вотъ форменное пальто, потерявшее свой первоначальный синій цвтъ, превратившійся во что-то буро-желтое на спин и на рукавахъ съ заплатами, вотъ фуражка, съ когда-то краснымъ околышкомъ, вотъ стоптанные сапожные опорки, изъ которыхъ торчитъ сно около обернутыхъ въ грязныя онучи ногъ, вотъ ситцевая кацавейка, подпоясанная веревкой и надтая на здоровомъ дтин съ опухшимъ лицомъ, вотъ нанковый подрясникъ съ котомкой, привязанной за плечами, вотъ примитивная обувь изъ телячьей шкуры отъ чайнаго цибика и веревокъ. Срый армякъ и заплатанный нагольный полушубокъ здсь аристократическіе костюмы, валенки — роскошная уже обувь.

Дымятъ махорочныя «цыгарки», свернутыя изъ газетной бумаги.

Кое-кто въ толп жуетъ хлбъ, вытаскивая его маленькими кусочками изъ-за пазухи.

Кто-то въ толп говоритъ:

— Пострлять-бы въ сумерочкахъ-то. Въ сумеркахъ подаютъ чудесно, да мста занятъ могутъ и останешься безъ ночлега.

— Какъ разъ заполонятъ ночлежный. Что говорить — соглашается съ нимъ другой голосъ.

— А вдь еще, пожалуй, часъ мста ждать, пока ночлежный отворятъ.

— Нтъ, и во полтора, а то и два. Ко всенощной еще не звонили.

— И приссть-то негд! А я сегодня гранилъ-гранилъ мостовую!

— Садись на чемъ стоишь.

— И то, приссть.

Ситцевая кацавейка, съ подвязанной скулой тряпицей, садится на тротуаръ, прислонясь къ дому, и обхватываетъ руками колна,

— Городовой сгонитъ. Не велно садиться-то, — замчаютъ ему изъ толпы.

— Гд городовой-то? А пока онъ придетъ, я ужъ отдохну. Шестьдесятъ верстъ прошагалъ въ три дня, такъ костыли-то ой-ой какъ ноютъ!

— Золотой роты господинъ кадетъ? — спрашиваетъ его кто-то.

— Онъ самый.

— Когда прибыли въ Питеръ?

— Сегодня около полудня.

— Успли пострлять?

— Здсь плохо. По дорог, за городомъ, стрльба была лучше.

— Тамъ всегда лучше. Тамъ у публики сердце тепле.

— Однако, какъ тамъ ни тепло, всхъ въ Питеръ тянетъ, никто тамъ по долгу не сидитъ.

— У меня здсь родня. Я къ родн пришелъ въ Питеръ, — отвчаетъ ватная кацавейка.

— Къ родн? Такъ что-жъ у родни не ночуешь? Что-жъ къ ночлежному дому пришелъ?

— Долго разсказывать, ддушка. А только у меня здсь родня въ Питер съ каменными домами есть.

— Ну-у?!

— Съ лавками и магазинами. Все торговцы. Дядя на своихъ коняхъ разъзжаетъ. Кони — огонь.

— Вотъ такъ штука, коли не врешь!

— Зачмъ врать! Завтра къ нимъ объявлюсь. Сначала къ отцу…

— Ахъ, и родитель даже есть?

— Папаша и мачиха Прекрасная Елена. У отца магазинъ и электричество блещетъ во всю.

— Магазинъ у отца? Ну-ну-у? Какъ-же это тебя отецъ-то такъ допустилъ?

— Изъ-за него и погибаю.

— Такъ. Бываетъ…

— Бываетъ, что у двушки мужъ помираетъ. Ха-ха-ха!

— Ты чего зубы-то скалишь. Я правильно говорю. Прямо изъ-за отца погибаю. Я когда-то въ бобр ходилъ, а лтомъ въ желтыхъ полусапожкахъ. Срая шляпа на бекрень. При золотыхъ часахъ съ цпочкой. Есть лихачи на углу Невскаго и Садовой, что и сейчасъ меня признаютъ.

— Ну, вотъ должно быть самъ себя и ухлопалъ, коли съ лихачами съ Садовой занимался.

— Нтъ, я не безобразилъ сначала. Конечно, эта самая «Аркадія» и «Салонъ Варьете» были мн хорошо извстны, но я просто какъ полированный юноша порхалъ.

— Ну, вотъ и дополировался по «Аркадіямъ»-то. А то на отца клепать.

— Говорю правду. Меня отецъ сгубилъ. Къ мачих приревновалъ, къ Елен Прекрасной.

— Вотъ оно что… Такъ… Будемъ врить.

— Разсказывай, разсказывай, милый, — сказалъ ситцевой кацавейк субъектъ въ вылинявшемъ форменномъ пальто. — Долго здсь ждать, пока ночлежный отворятъ, всетаки послушаемъ.

— Шута теб захотлось? Не дождешься. Я гордъ, — отвчала кацавейка. — Когда-то около меня самого шуты-то прихлебали.

Молчаніе.

Ударили въ колоколъ ко всенощной. Нкоторые перекрестились. Выцвтшее форменное пальто сказало:

— Вдь вотъ теперь на паперти во время всенощной смло можно-бы на сороковку настрлять, да боюсь, что народъ въ ночлежный нахлынетъ и безъ мста останешься.

— Не настрлять, коли ты не ихній, — возражаетъ кто-то. — Не допустятъ и встать на паперти. Своя артель нынче на каждой паперти-то изъ нищихъ, и чужихъ не больно-то принимаютъ. Забьютъ, заколотятъ. Да и церковные сторожа на ихъ сторон. Съ сторожами-то вдь они длятся.

— Кондракъ заключенъ?

— Да, на манеръ кондраку.

А съ ситцевой кацавейкой разговаривалъ ужъ сермяжный армякъ.

— А мачиха-то твоя, значить, оказалась вдьмой? — спрашивалъ армякъ.

— И красоты неописанной и доброты. И когда она ко мн склонность почувствовала, онъ ее тиранить началъ, и меня прогналъ отъ себя. И вотъ тутъ-то я загулялъ, запилъ, потому сердце у меня чувствительное и несправедливости людской я не терплю.

— Такъ все-таки запилъ. Ну, вотъ твоя и вина.

— Запилъ. Мертвую запилъ. И все пуще и пуще. Бобры слетли съ плечъ, желтые полусапожки свалились. Все ниже, ниже — и пошелъ я, наконецъ, съ рукой… По лавкамъ пошелъ просить пятачки. На зло ему пошелъ просить пятачки… чтобъ срамъ ему былъ за выгнаннаго сына, руку къ чужимъ людямъ протягивающаго.

— На выпивку?

— Только на выпивку… ну, и на закуску.

— Ахъ, вино, вино! — тяжело вздохнулъ сермяжный армякъ.

— Ядъ… А заливаетъ горе. Я и теперь, если стрляю, то прошу на сткляночку съ килечкой, а не Христа ради на хлбъ.

Субъектъ въ ситцевой кацавейк умолкъ.

II

Совсмъ стемнло. Какой-то темносрой шапкой нависло небо надъ узкой улицей. Въ воздух моросило и мшало свтить городскимъ фонарямъ. Толпа около ночлежнаго пріюта все увеличивалась. У входа ночлежники стали становиться въ хвостъ. Слышались ссоры изъ-за мстъ, спорили, кто раньше пришелъ, кому стоять ближе ко входу въ пріютъ. Какого-то подростка отколотили. Онъ заревлъ и продолжалъ плакать. Появился городовой, увидалъ какого-то пьянаго и отправилъ его съ дворникомъ въ участокъ.

Въ толп говоръ.

— Вотъ со своего кошта одинъ и долой. На казенные хлба попалъ.

— Пьяныхъ въ участкахъ не кормятъ. Я сиживалъ. Только ночлегъ. А на утро иди на вс четыре стороны.

— Все равно пятачокъ въ карман. Вдь за ночлегъ-то онъ отдалъ-бы пятачокъ.

— Какъ-же, дожидайся!

Еще съ четверть часа томительнаго ожиданія.

— А который теперь, къ примру, часъ? — задаетъ кто-то вопросъ. — Пора-бы ужъ впускать насъ.

— Теперь скоро, — отвчаютъ кто-то. — Вонъ народъ отъ всенощной пошелъ.

— Отъ всенощной. А ты почемъ знаешь, что это отъ всенощной? Нешто у нихъ на лбу написано?

— Гурьбой идутъ. Сейчасъ видно. Все не было, не было никого на улиц и вдругъ хлынули. Отворяютъ. Видишь? — слышится радостное восклицаніе.

И дйствительно двери распахнулись и толпа двинулась въ корридоръ, толкая другъ друга.

Звякаютъ мдныя деньги о стойку. Приказчикъ выдаетъ билеты.

— Хорошо пахнетъ, — шепчетъ кто-то въ затылокъ подвигающемуся передъ нимъ впередъ. — Сегодня, стало-быть, щи на ужинъ, а не каша.

— Да каша-то, братецъ ты мой, вкусне.

— Кому что. А я люблю хлебово. Только-бы горячее было, да посолоне.

— Здсь соли вволю…

Черезъ нсколько минутъ стучатъ ложки о чашки, за длинными столами слышно всхлебываніе, чавканье, уста жуютъ. Ночлежники кормятся передъ отправленіемъ ко сну. Здсь тоже очередь. Кормятъ партіями. Одни смняютъ другихъ. Покончившіе съ ужиномъ обтираютъ ладонью усы и бороды.

Слышится сожалніе:

— Хорошо и горячо, да мало. Только растравило горло.

— За пятакъ съ ночлегомъ и это благодать, — отвчаетъ кто-то. — Конечно, тутъ надо подкармливаться отъ себя. У меня баранки есть на закуску.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.