Щукинск и города

Некрасова Елена

Жанр: Современная проза  Проза    2008 год   Автор: Некрасова Елена   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Щукинск и Булспрингз

Щукинск

— …и вот представьте себе картину, Антонина Семеновна, — он бежит, разгоняется через всю комнату, да еще по диагонали, чтоб длинней получилось, и хрясть её об батарею! Держит за хвост, а бьет головой. А потом быстро распарывает брюхо и сует под микроскоп. А эта Леночка уже наизготове, и смотрит в окуляр, и чо-то там записывает в тетрадку… исследуют, как сердце у ей сокращается, скоко раз в минуту… И свинок этих морских до десятка в день изводят, вся батарея в кровяной слизи! Трупики заворачивают в фольгу и тащут на помойку, а там коты уже ждут-дожидаются. Я говорю — коты ж ваших свинок жрут, по дворам таскают, пачкают. Все соседи жалуются… А они мне — ну и что такого? Свинки вполне здоровые, мы их лекарствами не пичкаем, убиваем мгновенно — вы ж сами видите… Ну можно это выдержать?

— А где ж они этих заморских свинок столько набрали? Из Москвы привезли?

— Да на рынке на нашем покупают, ходють… А с виду ж приличные такие оба, ну скажите? Студенты заочные, молодожены… чистенькие, подтянутые, не знать, так загляденье прям какая пара… деньги платят, конечно… но больно уж противно, ей-богу, Антонина Семеновна… Крысы эти ихние, свинки то бишь, они же гадят, пока живые, в доме не продыхнуть… отказать им, как думаете? Так навряд ли я найду себе других квартирантов….

— А вы им скажите, Ирина Вадимовна, пущай в сарае свои опыты производят, раз им так надо….

— Так говорила же! Не могут они в сарае, температура там неподходящая. Сережа мне объяснял — сердце у этих свинок на температуру очень чувствительное…

Так беседовали Антонина Семеновна и Ирина Вадимовна, направляясь от церкви к дому Золотовых. Шли они неторопливо, под ручку, прогуливаясь. Семидесятилетняя Антонина Семеновна страдала одышкой, Ирина Вадимовна была на десять лет моложе и чувствовала себя превосходно. Пахло весной, ну наконец-то… Они вдыхали талую влажность, осторожно обходили первые ручейки, не дай бог поскользнуться в их возрасте. Это первый день так по-весеннему светит солнышко, и сразу капель, и эти ручейки, и дворняги носятся друг за дружкой… а вчера еще зима лютовала. А Зина ведь так и говорила — не дотяну до весны… Батюшка через час пожалует, все ли там готово? Обмыть, одеть, прибрать в доме, лишь бы девочки не подвели, а то неудобно получится…

.............

Таня Золотова режет яйца для салата, она делает все, что говорят ей эти тетки, и откуда их столько набежало? Ну соседки, это понятно… но ведь их там штук двадцать и многих она видит впервые. Как же бабки любят кого-нибудь похоронить, это у них теперь главное удовольствие в жизни, хлебом не корми, видать, репетируют собственные похороны… а может быть, радуются, что вот и эту пережили, и этого… Алла и Марина, мамины подруги из Кукольного, лепят котлеты, их тоже никто не слушает, полный какой-то бред! Набежали, как саранча, в шкафах стали рыться… нашли старое бабкино платье, серое, жуткое, все в нафталине, надели на маму: «Это то, что надо!» Кому надо? Мама же не старая, в театре вообще девочек играет… играла. Мужчины на нее до сих пор западают, ухаживают, где этот Станислав, кстати… А, в театр уже… вот именно, маму привезут попрощаться в Кукольный, и в таком виде! В старушачьем платье, без макияжа, позор какой-то. Она бы с ума сошла от ужаса… там в фойе висит ее шикарный портрет, в длинном парике, в гриме, такая красавица… бедная мама. А когда Таня хотела завить ей волосы щипцами, эти дуры раскудахтались: «Нельзя, грех, грех! Ей же перед Богом, а не на сцену! Пудрочкой немного пройтись, остальное от лукавого…» Мама без помады даже в магазин не выходила, а тут столько людей будет… Дуры. Подруги тоже эти странные… могли бы и отстоять маму… а то сразу скуксились — а вдруг и правда ни к чему это украшательство, женщины так помогают, все на себя берут, давай уж не вмешиваться… все теперь сдвинулись на религии. А почему не похоронить в красивом платье, с прической, чтобы актеры там… ну и вообще… хуже от этого их религии? Так нет, обязательно надо поуродливей — напялили белую косынку, как последней бабке деревенской. Если мамы нет, значит, можно над ней издеваться, одели бы хоть индийский платок… Таня не атеистка, конечно, что-то там есть… никто не знает, что именно. Они, что ли, знают… И непонятно насчет этого крещения…. соврала мама или нет? Когда тетки стали хлопотать, Таня им сказала: «Мама некрещеная, неверующая, она и в церковь не ходила, зачем это все устраивать?» А эта баба Ляля: «Ошибаешься, крещеная у нас покойница-то».

«Как покойница?! Кто это покойников крестит?! Вы, что ли?» — Тане аж дурно сделалось.

«Да Господь с тобой, мы тут на днях предлагали Зиночке покреститься, батюшку хотели позвать, а она призналась, что мама ее тайно покрестила в младенчестве, тогда ж за это, сама знаешь, в тюрьму не в тюрьму, а с работы могли… так что крещеная твоя мама, хоть и не церковная, но крещеная, и тебе давно пора…» У бабы Ляли отвратительный мясистый нос, и он шевелится, как живой баклажан.

— Сомневаюсь я что-то, мама бы мне рассказала про крещение.

— Так ты ж на работе была, не пришла еще…

— Я думаю, она просто хотела умереть спокойно… чтоб вы не водили в дом всяких батюшек.

— Тьфупростиосподи! Как можно такое… Крещеная она, не сомневайся, это ж надо придумать — чтоб человек перед смертию соврал, такой грех на душу….

Потом еще баба Ляля подружкам рассказывала, что умирающих крестят обливанием — вытаскивают из постели, держат над тазом и льют из ведра святую воду до тех пор, пока на теле не останется сухого места… а иначе не считается. Конечно же, мама соврала, бедная мамочка… Таня даже рада, что она отмучалась наконец-то, пол года никакой надежды и только эти страшные боли… Таня считает, что у нее тоже будет рак, бабушка от рака умерла, мама от рака. Что там за шум? Смех какой-то, совсем обнаглели эти клуши…

Таня идет в гостиную, мама уже в гробу, между пальцев свечку воткнули… Ну да… пришла еще пара теток. Ишь, сразу морды скорбные сделали, да, да… спасибо, да, конечно… о боже… нет, ну это вообще! Зачем вы подвязали ей подбородок белой тряпкой?!

— А челюсть отходит, получается открытый рот…

— А что, нельзя чем-нибудь тонким?! Чтоб не видно было? И тюлем прикрыть… А это еще что?! Это зачем?!!

Таня видит, что новые тетки достали из сумки белую бумажную полоску с церковными письменами, сняли с мамы платок и теперь оборачивают вокруг головы бумагу, замотали весь лоб ей этими надписями… а сверху опять пялят косынку! Один желтый нос остался и впалые щеки, просто мумия какая-то или жертва теракта.

— Где лицо вообще?! Ей пятьдесят пять лет, а не сто… эй, меня тут кто-нибудь слышит? Это же не мама, а чеченский боец какой-то, а нам в театр еще надо!

Слышат, конечно… Придет батюшка отпевать, после можно и снять бумажку, но лучше бы не снимать…

— Если мама все видит, то ей это не нравится. Бумагу я точно сниму.

Молодая еще, не понимает… ну конечно, если тебе восемнадцать, ты не человек, вот яйца резать — пожалуйста, кстати, с яйцами все, что теперь? Картошку? Сколько же человек придет на поминки… Таня устала, быстрее бы это кончилось, а еще девять дней, а еще сорок дней…

— Танюш, а что же дядя? Ты ему звонила?

— Не-а…

Елена Дмитриевна приятная старушка, бабушкина подружка. Красивая густая седина, а румянец прямо как у девушки…

— В Америку дорого, наверное… а телеграмму дала?

— И не собираюсь.

— А он бы деньгами тебе мог… а что ты так резко? Неужто поссорились?

— Да пошел он, никто с ним не ссорился… поможет он, как же. Мама раз десять ему писала, а он не отвечает… ну и хрен с ним.

— Ну нельзя так, дружочек, может, с адресом что-то напутано, мало ли… а ты позвони. Он же у тебя самый ближний остался… он же бабулю хотел забрать, помнишь?

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.