Блондинки начинают и выигрывают

Успенская Светлана Александровна

Серия: Криминальный талант [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Блондинки начинают и выигрывают (Успенская Светлана)

Глава 1

— Вы спрашиваете, знаю ли я Рыбасова? Вам повезло, молодой человек, вы обратились по адресу: я его знаю, как никто, хорошо. Надо сказать, что с тех пор, как меня выставили с завода на пенсию, семья нашего обожаемого Санечки стала мне второй семьей.

О, это прелестный, прелестный молодой человек! И жена у него такая чудная! Такая душечка, такая красавица! Мы всегда с ней раскланиваемся, когда случайно сталкиваемся у ихней двери.

Дверь у них… Вы видели их входную дверь? Нет, вы не видели их двери! Это какой-то ужас бронебойный! Можно подумать, по ней из пушек стрелять должны, хозяева к обороне готовятся… К замку ухо приложишь — ничего не слышно! Ничего — ни шороха, ни вздоха. Представляете?!

А раньше ведь по-другому было, молодой человек. Я имею в виду, в давешние времена. Раньше-то каждый на виду, раньше было — от соседского глаза не скроешься! Стоишь перед людями, как сосенка в чистом поле, открытый для обозрения со всех сторон. В прежние времена уж все про всех известно было: кто лишнюю гайку из цеха унес, кто клиентов частным образом на дому обшивает, кто жену бьет, а кто к зеленому змию неравнодушен. Но ведь и боролись тогда за людей, сообща, всем коллективом одолевали жизненные напряжения! А теперь…

Теперь, знаете ли, каждый за себя… Каждый опосля работы юркнет в свою норушку, затаится там навроде мыши и под одеялом только тонюсенько так — пш-пш-пш, пш-пш-пш… Отвратительно, я так считаю! Даже пьют теперь тихо. Пока общественность в моем лице узнает про его нездоровые пристрастия, он уже и спиться успеет!

Даже жен бьют и то исподтишка, будто и не бьют, а только щиплют по злобе или от душевной неуспокоенности. Вот в ранешные времена, помнится мне, Васька Моторный с пятого этажа как начнет жену гонять, так вся улица на ейные крики сбегается, точно на праздничный концерт… А как раньше праздники праздновали? Ходили друг к другу в гости и до глубокой ночи хором пролетарские песни пели… У кого какая радость в семействе, ну там поминки или похороны, опять же все как один спешат посочувствовать… Вот жизнь была! Жизнь, а не сосуществование, как нынче!

А теперь? Только на пороге постучишься, чтобы соли, к примеру, занять или спичек (хотя и плита у меня электрическая, однако надо ж каким-то образом поддерживать добрососедские отношения), они, эти Рыбасовы, щелку в двери приоткроют, а дальше половичка не пускают. Спасибо, если еще дадут, что просишь… А то просипят что-то в лицо и дверь перед самым носом захлопнут. Как будто стыдятся чего или преступное укрывают! Как будто у них по всей квартире трупы незаконно валяются!

Но мне все-таки однажды удалось заскочить. Без остроумия и житейской хитрости дело не обошлось.

Что-то, знаешь, нездоровилось мне тогда с утра. Какая-то тяжесть странная в груди образовалась. Чувствую, как-то под ложечкой тошно, а в грудях будто железной рукой кто сжимает. И скучно тоже вообще. Потому как сижу целый день одна, кукую перед телевизором, все смотрю, как заморские Родриги со своими Люсиями ужиться не могут. Печалью душа полнится. Дай, думаю, к соседям зайду, покалякаю о том о сем, опять же хочется обсудить международное положение и всеобщее подорожание жизни…

Ведь из нас, из старых жильцов, в подъезде почти никого не осталось. Дом у нас такой проклятущий, что ли?.. Кто спился и помер по доброй воле, а детишки квартирку продали, а кто сам скоропостижно бежал в провинциальное Митино, не желая в родные пенаты мимо чужих «мерседесов» бочком протискиваться. А кто решил добровольно свою выгоду соблюсти и нелишнюю копейку на продаже заработать. Наш ведь дом, почитай, у самого Садового кольца. «Тихий центр» район называется, по престижности из первых будет.

Одна я еще держусь на прежнем месте, одна-одинешенька, как перст в ноздре. Сдохну лучше, а из своего дома никуда. Потому как эти хозяева новой жизни не купят меня, Варвару Ферапонтовну, честную гражданку и порядочную вдову, ни с потрохами, ни в розницу, ни оптом! Денег у них не хватит! Как сидела между этими жирными мордами, так и буду сидеть! До скончания века. Вот как, понял?

Сидеть-то я, конечно, сижу, да только скучно мне, мил-человек, в одиночку скамейки протирать. Спустишься утром на лавочку, думаешь: все у народа перед глазами легче будет. Кому из соседей «здрасте» скажешь, кому поклонишься, какого ребенка шуганешь, на какую собачку палкой замахнешься, когда эта мерзопакость в неположенном месте ножку задерет, — все ж веселей!

Однако разве от них дождешься? Требуемое «здрасте» только через четыре раза на пятый получишь, а поругаться вообще не с кем. Детишки во дворе больше не гуляют, только и шастают из подъезда в машину со своими боннами. Учатся, должно быть, с пеленок. Набираются опыта, как с честных пенсионеров три шкуры драть и выживать их из центральных районов за Окружную дорогу. Только на собачках и отдохнешь истерзанной душой.

Ну да я уж тоже, знаете ли, на скамеечке даром не сижу. Не растекаюсь мыслию по древу. Кто вошел, кто вышел, кто на машине подъехал, у кого портфель в руках, у кого карман подозрительно оттопыривается — я все это в уме записала, запротоколировала, запомнила. Что случится, приедет милиция — кого спросить? Спросить-то некого, окромя меня. Я всех знаю, всё видела, всё у меня записано. Когда коммерсанта Барбузякина с шестого этажа успокоили, кто, как не я, соответствующие органы на след навела? То-то же!

Только напрасно ждала, что за это благодарность мне объявят, матпомощь выпишут или, на крайний случай, к ордену приставят. Как же, дождешься! Повертелись, покрутились, все у меня вызнали, а потом ищи их свищи. Ни спасиба тебе, ни пожалуйста… Вот и ты там чего-то в блокнотик свой строчишь, а узнаешь, чего надо, так и нету тебя, как водопроводом смыло. Кстати, а чё это ты, мил-человек, все ходишь да разнюхиваешь?..

Книжку пишешь? А, я так и поняла с первого разу. Очень уж у тебя внешность выразительная. Как у убивца. Развелось тут вас, писателей, как собак нерезаных. Вот давеча один такой писатель нам всю дверь в подъезде некрасивыми словами исчирикал. Хотела я его, гаденыша, за руку поймать, костылем от души поучить, да только куда мне за ним, выродком легконогим, угнаться! В мои-то годы. Охохонюшки…

Так что я туточки последняя, кто еще за порядком смотрит. Мне наш охранник из подъезда так и говорит: «Вы у нас, уважаемая Ферапонтовна, осколок прежнего режима, вас в музей надо определить». — «Не дождетесь!» — отвечаю ему. Не на ту напали! Я еще поживу, повоюю. Я кого надо еще и на чистую воду-то выведу…

Недаром дружок-то твой из тридцать девятой квартиры, этот самый распрекрасный господин Рыбасов, теперь передо мной заискивает. То вечно проплывал мимо скамейки, нос в облака, а теперь «здрасте-досвидания» и улыбочку свою мерзкую под носом приклеивает. Боится, гаденыш! Недобиток буржуйский…

А все потому, что ихнюю квартирку на заметку давно уж взяла. Почему, спрашиваешь? Отвечу, милый. Дети у них невоспитанные — это раз, собака ихняя мне половичок три года назад сжевала — это два, сам он уже два раза своим бронетанком на газон колесом заехал — это три. Не отвертятся, если что! У меня все записано. Дайте только кому пожаловаться.

Что, мало тебе? Эх, да сама знаю, что мало. А что делать?..

После того случая, когда я вроде как за валокордином к ним домой заскочила, ни разочка не удалось к ним проникнуть. Правда, мне и одного раза во как впечатлениев хватило. Под завязку. У меня глаз наметанный, набитый, я жильцов, как рентгеном, насквозь просвечиваю.

Ну, что тебе сказать про ихнее жилище… До их вселения на четвертом этаже две квартиры было — в давешние, боголюбимые времена. В одной, площадью поменее, Глоксиния-портниха жила, а в другой еврейчик Циперович, сапожник, с многочисленным семейством ютился. У Циперовича жена Фира базедовой болезнью страдала. Душевная была женщина, лучшей соседки и не надо, хотя мы с ней частенько цапались по молодости лет. Мне тогда всего-то полвека стукнуло, можно сказать, младенческий возраст… А потом Фира благополучно скончалась, а Циперович с дитя-ми на свою землю обетованную уехал, в Израиль. Портниха Глоксиния с мужем расплевалась, квартиру через знакомую маклершу из Банного переулка разменяла на две комнатки в разных районах. Так, через четвертые руки на пятые, этот подозрительный Рыбасов и вселился сюда. Аккурат в разгаре перестройки и всеобщего падения уровня жизни.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.