Черная кошка

Говорухин Станислав Сергеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Черная кошка (Говорухин Станислав)

Предисловие автора

Сейчас все пишут книжки. Особенно дамы. Донцова, Робски, Ксения Собчак, мадам Вильмонт. Несть им числа. Пробовал я эти блюда, приготовленные дамскими руками. Ужас, конечно. Но не — ужас, ужас! Съедобно. Во всяком случае, съедобнее, чем кулинарные произведения некоторых маститых писателей, лауреатов всяких буккеров-шмукеров.

Лев Толстой про такую литературу говорил: «Это как жила в мясе: пожуешь, пожуешь и выплюнешь».

Про Сорокина уж и не упоминаю. Одна девица легкомысленного поведения на вопрос: «Читает ли она Сорокина?», — ответила: «Да вы что?! Я такие слова в рот не беру».

Есть еще книжки, сочиненные политиками. Я говорю «сочиненные», потому что девиз всех этих книжек один: ни слова правды! Бывает, человек только-только влез в высокое правительственное кресло, и уже бац! — мемуар.

Ельцин, например, в те редкие минуты, которые выдавались у него в перерывах между государственной деятельностью и беспробудным пьянством, успел сочинить два толстенных фолианта.

Наш замечательный писатель и большой остроумец Юрий Поляков обозначил этот жанр так: «Мемуары быстрого реагирования». Секрет стряпанья таких мемуаров прост, как табурет. Сажаешь напротив себя «литературного негра» с диктофоном, делаешь вдохновенное лицо… и понеслась птица-тройка! За обеденный перерыв можно столько насочинить!..

Книжка, которую вы держите в руках, не надиктована и не сочинена — вымысла здесь ни на каплю. Она и не автобиографична. Какая у меня биография… Я не воевал, не сидел в сталинских лагерях, не покорял Джомолунгму, не был героем труда.

50 лет в искусстве и двадцать — в политике, казалось бы, есть о чем рассказать. Но она не об искусстве и не о политике. Чем больше я узнаю об искусстве, тем яснее осознаю, что ничего не понимаю в нем. Чего уж говорить о политике! Это такая загадочная и загаженная сторона… Я не сталкер, чтобы водить туда читателей на экскурсии.

Тем не менее книжка написана, о чем она?

Читая воспоминания великого мастера кинематографа Федерико Феллини, я наткнулся на такое его откровение: «Режиссер часто не понимает, о чем его фильм. То есть понимает, но интуитивно, сердцем, а словами выразить не может…»

То же самое можно сказать и про эту книгу: не понимаю, о чем? В основном-то, конечно, о людях. И в основном об известных. Можно было бы определить так: неизвестное об известных .

Но, разумеется, не только об этом. Есть и «известное про неизвестных», есть и наблюдения, которые кому-то могут показаться интересными, есть размышления, которые кому-то покажутся наивными, есть и просто «ни о чем»…

Словом, полистайте, потом расскажете автору — о чем его книга.

P.S. Почему же книжка называется «Черная кошка»? А почему бы — нет? Она и о кошках тоже. О кошках, собаках, попугаях, даже о львах. «Черная кошка» — фирменный знак фильма «Место встречи изменить нельзя». Я сам придумал эту милую кошечку и сам рисовал ее углем на стене. И фильм хотел так назвать — «Черная кошка».

Не позволили. Так пусть будет хотя бы книжка.

Глава первая. Рассказы. Эссе

Три России

Мне довелось жить в трех эпохах. В сталинской России, в хрущевско-брежневской и в нынешней, криминальной стране.

Когда умер Сталин, я плакал. Плакала мама, у которой усатый вождь отнял мужа, плакала бабушка, прожившая при Сталине совсем не сладкую жизнь. Плакал весь народ, кроме тех, конечно, кто понимал, что происходит в стране. Но они в основном жили в столицах и были приближены к высшей иерархии, или имели косвенное к ней отношение, как одна наша знакомая, отсидевшая десятку за то, что служила домработницей в семье Пятакова.

Плакали, правда, уже от радости — целые народы, по которым прошел сталинский каток — чеченцы, ингуши, балкарцы, карачаевцы, калмыки, крымские татары… Ну и, понятно, взревели от счастья два миллиона зэков, сидевшие в лагерях — настоящие герои сталинских «пятилеток», построившие Днепрогэс и Беломорканал, Норильскникель и Джезказганские рудники, добывавшие стране руду, нефть, золото, серебро и вольфрам, «ковавшие Победу».

5 марта 1953 года мой друг, Вадим Туманов, шел в колонне колымских зэков — на работы. Сзади кто-то шепнул ему:

— Вадим, слыхал: Ус хвост отбросил!

Через минуту вся колонна заключенных бушевала от радости. Конвоиры стали стрелять поверх голов.

Были, были люди, кто понимал. Но 250 миллионов не понимали!

В 1949 году я обманул райком комсомола, прибавил себе год возраста, чтобы скорее стать комсомольцем. Хотелось быть похожим на Олега Кошевого и Сережку Тюленева.

В 1956 году пошли слухи, что Хрущев прочел на съезде закрытый доклад о культе личности Сталина. Вскоре его содержание стало известно не только партийцам, но и всему населению.

С этого года и началась для меня новая эпоха. Эпоха прозрения.

Взрослея, я многое узнавал и о себе, и о своей стране. В истории моей семьи (как, впрочем, и в истории каждой семьи), как в зеркале, отразилась история страны. Прадед мой Трофим Васильевич — кузнец. Дед Афанасий Трофимович — сельский учитель. На десятый год советской власти его лишили избирательных прав. За что? Хоть и сельская, но интеллигенция — ненадежный народ!

Он стал «лишенцем». Для того чтобы его не сослали, он уехал работать туда, куда ссылали — в город Соликамск. Там были десятки концентрационных лагерей.

Мой будущий отец как раз там и сидел. Он был донской казак. Но в Соликамске он не задержался. Отсидел положенный срок, вышел, познакомился с моей мамой, «родил» сестру и меня и загремел дальше, уже в Сибирь.

Как всякий живой человек, я врал много — друзьям, товарищам, всевозможному начальству, своим близким. Но с высокой трибуны или в своих фильмах — не врал никогда. Легко ли было, существуя в искусстве, в идеологическом, так сказать, ведомстве, не погрешить против совести? Соблазн был велик: быть обласканным начальством, угодить самому Суслову… За этим следовали внеочередные звания, государственные премии, цацки на грудь, комфортные условия жизни, соблазнительные поездки за рубеж…

Я снимал в те времена безыдейщину (на Их взгляд): «Робинзона Крузо», «Тома Сойера», «Детей капитана Гранта»… Сейчас — когда свобода слова, когда говори что хочешь — я и сейчас снял бы эти фильмы точно так же. Была однажды возможность согрешить, пойти против своей совести. Когда я работал над фильмом «Место встречи изменить нельзя». Это ведь не столько детектив, сколько социальный фильм. Соврать или умолчать можно было… Но мы сумели удержаться. «Место встречи» хоть и со скрипом, но появилось на голубых экранах.

Поэтому фильм и живет так долго — три десятилетия. Вот сейчас, когда я пишу эти строки, в соседней комнате, где работает телевизор, показывают — в тысячный раз! — «Место встречи изменить нельзя», все пять серий — нонстоп.

Наступил апрель 85-го. Выступил Горбачев, объявил о революции сверху — о перестройке. Призвал каждого гражданина лично участвовать в судьбе отечества.

Я с головой бросился в омут общественной жизни, в политику. Моя гражданская позиция не могла не отразиться в моих фильмах.

Так что это уже третья на моей памяти Россия. В ней я и живу, и работаю по сей день.

У-у, арестант!

Отца у меня не было. Все разговоры об отце в семье пресекались. Став взрослым, понял: мама не хотела портить детям биографию, хотела, чтобы они получили высшее образование. У самой была жизнь — тяжелее не придумаешь, так хоть дети…

Вспоминаю: когда бабка сердилась на меня, ворчала:

— У-у, арестант! Вылитый отец…

«Ага, значит, отец был арестантом…» Спросить некого — и мама, и бабушка, и дедушка умерли к тому времени. Попросил сестру написать в Ростов (о том, что он был донской казак, мы знали).

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.