Я встану справа

Володин Борис Генрихович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Я встану справа (Володин Борис)

Памяти Елены Борисовны Успенской

Сто километров до Белоусовки автобус проходил за пять с половиной часов. Он отправлялся в полночь.

По этому тракту ходили еще довоенные машины — «ЗИС-8», «ЗИС-16». Старый кузов автобуса дребезжал, кряхтели сиденья, обтянутые липким дерматином, поскрипывали окна. Автобус трясся по булыжнику, мягко переваливался на грунтовых объездах, вздрагивал на щебенке. В кабине стоял металлический на вкус бензинный перегар.

Была глубокая осенняя ночь с мелкими четкими звездами, слоистым туманом в лощинах и черными зазубринами леса. Под светом фар расплывчатые силуэты становились на миг обычными деревьями и кустами. Но это казалось маскировкой, потому что весь лес оставался темным и загадочным. Еще казалось: если бесшумно и незаметно проберешься в самую дальнюю чащобину и осветишь ее — там увидится что-то необычайное и немного жуткое, то, что лес искони прятал от людского глаза.

В желтом пятне, скользившем по дороге перед машиной, появились серые щербатые бревнышки над темной водой ручья и спутанные лошади, щиплющие траву. Бревнышки роптали под колесами. Деревенские дома, отделенные от дороги канавой, дремали. Черные стекла жмурились от бьющего в них света фар. За деревней оказалось поле, и здесь ничего не виделось, кроме дороги и колючей полоски стерни.

В каком-то перелеске шофер остановил машину, погасил фары, выключил мотор. Свет в кабине потускнел, но все равно был виден пар, веселой струйкой бьющий из радиатора. Пассажиры выбирались поразмяться, и автобус слегка вздыхал, когда еще один человек спрыгивал с подножки на придорожный песок.

Надя впервые видела такую ночь, и она никогда еще не слышала такой тишины, что даже звездочка, сорвавшаяся откуда-то сверху, будто шипит, падая. Воздух был прохладный и влажный. Звезды слегка колыхались в черной бездне над головой. Нельзя было различить, где плывет тонкое перистое облако и где Млечный Путь. Деревья пошевеливали наполовину оголенными ветвями. Шофер носил к машине воду из придорожной канавы. В бульканье и плеске воды, в посвистывании самого шофера тоже была какая-то значительность.

Шарифов сказал:

— Хорошо.

Надя поежилась от холодка и ответила:

— Очень.

Владимир Платонович обрадовался. Когда он вышел из кабинета заведующего облздравом и сказал, что Надино назначение сейчас оформят, ему почудилось, что она уже пожалела о решении ехать в Белоусовку. Он подумал тогда, что Наде, наверное, стало очень одиноко, и пригласил ее зайти в свой домик на тихой улочке, неподалеку от центра города.

— Мамаша еще не собрала яблоки в саду. Знаете, как вкусно — антоновку прямо с ветки.

Но Надя сказала, что ей нужно в гостиницу, чтоб собраться в дорогу. Шарифов вспомнил про свою хромоту, и в автобусе они первые два часа молчали или разговаривали о ничего не значащем.

А шофер все носил и носил к машине воду: ведро у него было с дыркой, половина по пути выливалась. Потом он зажег маленькую переносную лампочку, и издали было видно, как шофер копается в моторе. Пахло прелой травой и землею. Глаза привыкли к темноте, и Шарифов сказал:

— Смотрите, теперь можно даже различить деревья. Это береза, это осина. Это… — он пощупал лист, — это ольха.

Надя провела по руке Шарифова пушистой веткой и сказала вкрадчиво:

— Не хвастайтесь. Я тоже так умею. Это — елка.

Дальше они уже говорили всю дорогу — о себе, о своих друзьях, обо всем.

Машина снова шла лесом и полем, по булыжному шоссе, деревянным мосткам и проселочным объездам, мимо деревень, где не виднелось ни огонька, кроме разве одинокого фонаря над дверью кооператива. И только какая-нибудь взбалмошная собачонка не спала одна во всем селе, она-то и встречала ночной автобус.

Начало светать, а они все еще разговаривали вполголоса, придвинувшись близко, чтобы их истории все-таки не стали достоянием других пассажиров. Наконец Шарифов решил рассказать свою главную историю. Но в эту минуту Надя задремала.

Вот так все и началось у них.

Глава первая

ТЕЛЕГРАММА

Слушали «Вертера».

Надя от спектакля не ждала ничего хорошего. Его ставил гастролировавший в Москве областной театр.

Она пошла потому, что давно уж нигде не была. Перед родами, как приехала, получив декретный, ходить в театр стеснялась — в кино и то бывала только на дневных сеансах. А появился Витька и поглотил ее полностью: то кормить, то гулять, то пить чай с молоком, то у крохи живот пучит, то Наде показалось, что он слишком тихо дышит, проплакала целый час как последняя дура.

И кроме всего, лето в пятьдесят четвертом в Москве было с первых дней очень душным и пыльным.

— Ну нет, милый доктор! Так жить нельзя! Совсем забуреете, — сказал Алексей Алексеевич, их сосед по квартире. — Идемте со мной в оперу. Надеюсь, ваш Володя ко мне ревновать не станет.

Надя нацедила бутылочку грудного молока, чтобы мама покормила Витьку в девять часов, и пошла.

Алексей Алексеевич служил в речном ведомстве. До войны он плавал капитаном от Москвы до Астрахани. До войны у него была жена, высокая, статная, с косой вокруг головы. А теперь Алексей Алексеевич жил один. Делал по утрам гимнастику — через стенку доносилось. Он был крепкий, подвижный: никто не верил, что ему под шестьдесят. Носил белоснежные рубашки. Напевая, сам жарил яичницы и бифштексы на завтрак и ужин. Напевал он — в зависимости от настроения — либо «Бородино», либо довоенное танго «В этот вечер в танце карнавала…».

В театр поехали на служебной «Победе» Алексея Алексеевича. Машина была той же гнедой масти, что и старательный меринок Ландыш в белоусовской больнице. Из-за этой «Победы» Надина мама выходила на работу раньше на полчаса. Алексей Алексеевич довозил ее до центра, а потом ехал к девяти в Химки. Зато мама ездила на работу машиной.

Несмотря на духоту в зале, спектакль неожиданно понравился. Приличные голоса. А художник просто талантлив. Сцена была взята в большую раму, выкрашенную под красное дерево, в позолоченных завитушках. В овале рамы двигались персонажи сентиментальных олеографий: чинная, нежная Шарлотта и немного обрюзгший благородный Альберт в пудреном парике.

Но до конца Надя досидеть не смогла. Волновалась: как там Витька — плачет, наверное?

Алексей Алексеевич успокаивал: мама прекрасно с ним управится. Не секрет, что пеленать малыша Надя училась у нее и сейчас еще не очень хорошо это умеет.

И все-таки с последней картины ушли. Сели на второй троллейбус. Ветерок в окне пахнул горячим асфальтом и ранним липовым цветом. Троллейбус очень быстро катил по пустынной Манежной и по Арбату. Но Надя все равно волновалась, совсем не хотела «мишек», недоеденных в антракте, и жалела, что отказалась ехать в такси, как предлагал сначала Алексей Алексеевич.

Дома мама спала на диване. И Витька спал, насосавшись из бутылочки. На губках блаженные пузыри. Рыжеватые жидкие волосики аккуратно причесаны мамой на пробор. Зря торопилась.

В комнате соседа пили чай. Надя — с молоком. Алексей Алексеевич добавил в стакан коньяку.

— Володя приедет дня через два, — говорила Надя. — Девятое завтра? У него с девятого отпуск. Значит, завтра и выедет.

— А когда обратно? — спросил Алексей Алексеевич. — Нет, не он. Вы когда обратно поедете?

«Странно! — усмехнулась про себя Надя. — Алексей Алексеевич всегда называл ее на „вы“. Даже когда была совсем девчонкой. И от этого, говоря с ним, всегда чувствовала себя очень взрослой».

— Не знаю, — сказала она. — Очень трудно решить. Там ведь очень трудно с малышом. Здесь под рукой и вода горячая, и мама, и магазины… Мне хочется на год остаться здесь. Пусть Витька подрастет.

Алексей Алексеевич усмехнулся:

— Вы так насовсем здесь застрянете.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.