Человек, который жил для других

Джером Клапка Джером

Серия: Разговоры [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Человек, который жил для других (Джером Клапка)

В первый раз, когда я его увидел — т. е. не только увидел, но и поговорил с ним, — он сидел, прислонившись к ивовому пню, и курил глиняную трубку; Делал он это очень медленно, Но чрезвычайно добросовестно. А после каждой затяжки вынимал трубку изо рта и фуражкой отгонял дым.

— Тошнит? — спросил я из-за дерева, приготовившись в ту же минуту дать стрекача, потому что ответы больших мальчиков за дерзости малышей обыкновенно принадлежат к вещам такого рода, которых полезнее избегать.

К моему удивлению — а также и облегчению, ибо при втором взгляде я заметил, что не оценил по достоинству длину его ног — он, по-видимому, нашел вопрос естественным и уместным и ответил с непритворной искренностью: «Нет еще».

Мне захотелось чем-нибудь помочь ему — чувство, которое он, по-видимому, понял, я оценил. Выйдя из своей засады, я уселся рядом с ним и некоторое время молча разглядывал его. Вдруг он спросил: «Ты когда-нибудь пробовал пить пиво?»

Я признался, что нет.

— О, это такая гадость! — прибавил он с невольным содроганием.

Забыв из-за горьких воспоминавший прошлого, невзгоды данной минуты, он задымил своей трубкой без должной осмотрительности.

— А вы часто пьете? — осведомился л.

— Да, — мрачно ответил он. — Все мы, пятиклассники, пьем пиво и курим трубки.

Бледное лицо его еще более позеленело. Он вдруг вскочил и побежал к забору. Но не дойдя до него, остановился и обратился ко мне — не поворачивая однако головы:

— Если ты, клоп, пойдешь за мной и станешь подглядывать, я тебе колотушек надаю, — быстро сказали он и скрылся со странным горловым звуком.

По окончании учебного года он покинул школу, и мы с ним долго не видались. Но как-то раз (в это время мы оба были уже взрослыми молодыми людьми) я наткнулся на него, на Оксфорд-Стрите, я он пригласил меня провести несколько дней у его родных в Сэрри.

Застал я его бледным и удрученным. Время от времени он вздыхал. Пока мы гуляли по лугу, он значительно повеселел, но лишь только мы приблизились к дверям дома, он вдруг словно опомнился и опять начал вздыхать. За обедом он ровно ничего не ел, выпил только стаканчик вина, да искрошил кусочек хлеба. Меня это встревожило, но его родные — незамужняя тетка, которая вела хозяйство, две старшие сестры, да подслеповатая кузина, бросившая своего мужа в Индии, — по-видимому, были в восторге. Они переглядывались, одобрительно кивали головой и улыбались. Разочек он по рассеянностн проглотил корочку хлеба, и они тотчас же приняли огорченный и изумленный вид.

В гостиной я под прикрытием чувствительного романса, распеваемого кузиной, расспросил тетку.

— Что с ним? — сказал я. — Он болен?

Старушка захохотала.

— И вы когда-нибудь будете таким, — лукаво шепнула она.

— Когда? — осведомился я, естественным образом сильно встревожившись.

— Когда влюбитесь, — был ответ.

— Так он, значит, влюблен? — после маленькой паузы спросил я.

— А разве вы этого не видите сами? — ответила она с легким презрением.

Я был молод, и вопрос меня заинтересовал.

— И он ни разу не будет обедать, пока это не пройдет? — спросил я.

Она зорко посмотрела на меня, но очевидно решила, что я только глуп.

— Подождите, когда придет ваша очередь, — ответила она, тряхнув локонами. — Разве пойдет на ум еда тому, кто действительно влюблен!

Ночью, часов около двенадцати мне почудились шаги в коридоре. Тихонько проскользнув к двери я, открыв ее, я увидел моего приятеля, который в халате и туфлях спускался по лестнице, я подумал, что муки любви подействовали на его психику, и он сделался лунатиком. Частью из любопытства, отчасти же боясь оставить его одного, я наскоро оделся и пошел за ним.

Он поставил свечу на кухонный стол и прямехонько направился к дверям кладовой, откуда вскоре вынырнул с куском холодной говядины, фунта в два весом, и с кружкой пива, вместимостью около литра. Я удалился в то время, когда он еще разыскивал пикули.

Я присутствовал на его свадьбе, и мне показалось, что он старается проявить больше восторга, чем может чувствовать человеческое существо. Пятнадцать месяцев спустя я случайно увидел в Times'е объявление, извещающее, что у моего приятеля прибавление семьи, и, возвращаясь со службы домой, зашел поздравить его. Я застал его в передней, где он со шляпой на голове расхаживал взад и вперед, останавливаясь время от времени у стула, за котором стояли тарелка с неаппетитным куском холодной баранины и стакан лимонада. Видя, что кухарка и горничная праздно слоняются но дому, очевидно скучая без дела, и что столовая, где ему было бы гораздо лучше закусывать, совсем убрана и пуста, я в первую минуту не мог понять, зачем он нарочно устраивается так неудобно. Но оставив свои размышления при себе, я осведомился, как здоровье матери и ребенка.

— Как нельзя лучше, — со стоном ответил он. — Доктор говорит, что это самые благополучные роды за всю его практику…

— Рад слышать, — ответил я. — Я боялся, что ты очень измучился.

— Измучился! — воскликнул он. — Милый мой, я сам не знаю, стою ли я на ногах, или на голове. — (Он и производил такое впечатление) — Это первый кусок пищи, который я беру в рот за целые сутки.

В эту минуту наверху лестницы показалась сиделка. Он бросился в ней, опрокинув по дороге лимонад.

— Ну что? — хриплым голосом спросил он.

— Всё благополучно?

Старушка перевела взгляд с него на холодную баранину и одобрительно улыбнулась.

— Оба чувствуют себя великолепно, — ответила она, материнским жестом похлопывая его по плечу. — Не тревожьтесь.

— Я не могу не тревожиться, мистрис Джобстон, — возразил он, усевшись на верхней ступеньке и прислонившись головой в перилам.

— Само собой, — с восхищением сказала мистрис Джобстон. — Какой же вы были бы муж, если бы могли.

Тут меня осенило, почему он в шляпе и закусывает в передней куском холодной баранины.

На следующее лето они наняли живописный старый дом в Бэкшайре и однажды пригласили меня погостить у них с субботы до понедельника. Дача их лежала близ реки, поэтому я сунул в саквояж фланелевую пару и в воскресенье утром сошел вниз в этом костюме. Он встретил пеня в саду в сюртуке и белом жилете. Я заметил, что он всё косится на меня и, по-видимому, чем-то встревожен. Наконец, когда раздался первый звонок к завтраку, он спросил:

— У тебя нет с собой приличного костюма? — Приличного костюма? — вскричал я, слегка встревожившись. — А что, разве мой где-нибудь лопнул?

— Нет, не то. — объяснил он. — Я хочу сказать костюма, чтобы идти в церковь.

— В церковь, — сказал я. — Неужели вы пойдете в церковь в такую чудную погоду? Я был уверен, что вы будете играть в теннис или поедете кататься на лодке. Вы всегда так делали раньше.

— Ну да, — ответил он, нервно ударяя по кусту шиповника поднятым с земли прутиком. Это, собственно, не мы сами. Мод и я, видишь ли, тоже предпочли бы другое, но наша кухарка шотландка и строга насчет веры.

И она требует, чтобы вы каждое воскресенье отправлялись в церковь? — спросил я.

— Не то, чтобы требовала, — ответил он. — Но она находит странным, если мы не бываем в церкви, вот мы обыкновенно и ходом каждое воскресенье — утром и вечером. А днем к нам собираются деревенские девушки, мы поем псалмы — и прочее в таком роде. Я не люблю оскорблять ничьих чувств, если могу этого избежать.

Я не высказал ему своего истинного мнения, я только скачал: — У меня есть костюм, в котором я был вчера. Могу его надеть, если желаешь.

Он перестал бичевать шиповник и нахмурил чело, по-видимому, он воссоздавал мой костюм в своем воображении.

— Нет, — сказал он, качая головой. — Боюсь, что он будет шокировать ее. Я знаю, что это моя вина, — с раскаянием прибавил он. — Мне надо было предупредить тебя.

Вдруг ему пришла в голову блестящая мысль.

— Может быть, ты согласишься притвориться больным и лечь в постель? — сказал он. — Только на сегодня.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.