На могилках

Лейкин Николай Александрович

Жанр: Русская классическая проза  Проза    Автор: Лейкин Николай Александрович   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Вторник Фоминой недели. Радоница. Православные поминают на могилках родственников.

— Федор Аверьянович! Федор Аверьянович! Милости просим! Зайдите на наши могилки излить ваши заупокойные чувства! — окликает сибирка идущего по мосткам жирного и важного на вид купца и распахивает перед ним калитку палисадника. — Мы в вашем разряде были и вашим сродственникам поклонялись. Сделайте и нам эту самую ответную учливость.

Жирный купец, не снимая с головы картуз, кивнул головой, остановился и колеблется: зайти или нет. Жена его вопросительно смотрит ему в глаза. Сибирка слегка заплетающимся от выпитого вина языком продолжает:

— Господи, да неужто мы прокаженные, что вы боитесь! Оно хоша мы и приказчики, но все-таки люди и завсегда можем хозяев уважать. Конечно, наш усопший тятенька, приявши в Бозе кончину праведную, вам по векселю не заплатил, но все-таки супротивность иметь на покойников большой грех. Извольте хоть у отца протопопа спросить. Отец протопоп! — кричит сибирка, завидя идущего вдали священника, и машет ему рукой.

— Чего ты орешь-то, оглашенный! Я и так зайду! Только публику в искушение приводишь! — говорит купец. — Ну, чего мораль заводить при народе? Сейчас остановятся и начнут звать. Право, оглашенный!

— Оно хоша я и оглашенный, а вера во мне крепка, то есть так крепка, что с хозяевами поспорю!

— Что ж, зайдем к ним, — уговаривает купца жена. — Милосердие прежде всего на свете. Вот хоть разбитое яичко им в могилку закатаем. Зачем такую борзость духа показывать?

Купец пропихнул в палисадник жену и зашел сам. Сидевшие в палисаднике женщины засуетились и повскакали с мест. Кто начал вытирать рюмку, кто резал пирог.

— Вот в этом самом месте тятенькин прах покоится, а по углам у нас невестки да младенческая мелочь погребены, — указала сибирка. — Но прежде позвольте мне вам такое противоречие сделать: тятенька наш при живности своей никогда не был подлец, а что они после своей смерти денежную совесть не оправдали и по векселю вам не заплатили, то сие от тех карамболей происходит, что оная смерть последовала за питием чая, так как они скоропостижно… А честности у них было хоть отбавляй.

Купец подбоченился.

— Так-то так. Пой соловьем, авось дурьи уши найдутся, — произнес он. — Но отчего же ты, сын почтительный, и гривенника за рубль по отцовскому долговому обязательству мне не предложил?

— Мы люди махонькие, еле себя и старушку няньку кормим, а после смерти тятеньки всего и живота-то осталось: петух да курица, крест да пуговица — вот и весь евонный рогатый скот с медной посудой. А что до денежного истиннику, то даже погребение совершали на счет енотовой шубы. Стул о трех ногах да рваную сибирку вам в уплату по векселю не предложишь. Сунулся бы к вам с таким ультиматумом, так, пожалуй, и загривочное награждение мне учинили бы при вашей строгости.

— Загривочное-то награждение тебе и посейчас следовает, — вспыхнул купец. — Шампанское с цыганками пить умеешь, ананасы им дарить в силе, а насчет отцовских долгов…

— Федор Аверьянович, что вы! При маменьке-то и при супружнице вашей… — остановила его сибирка и, кивнув на женщин, прибавила: — Они в шестом месяце беременности. Долго ли до греха? Вдруг ваши слова за настоящий манер примут? Сейчас ревность…

— То-то, ревность! Не любишь правду-то.

— Федор Аверьяныч, оставь! Ну, полно, смерись, брось. Ведь на загробное поминовение пришел, — дергала купца за рукав жена.

Купец успокоился и поклонился женщинам. Сибирка подала ему рюмку.

— Пожалуйте вот мадерного хереску… Самый сногсшибательный. Яд — насчет крепости. С полбутылки сатанеешь, — предложил он.

— Иностранным иноверческим вином православного человека не поминают, — произнес купец.

— В таком разе хрустальным настоем позвольте просить. Мы и простячку сумели в чайничке протащить. Пожалуйте, вкусите с миром! Маменька, где у нас простяк? — крикнула сибирка.

Старушка в ковровом платке на голове схватила чайник и нацедила из него купцу рюмку водки, низко-пренизко поклонившись. Купец снял картуз.

— Как отца-то твоего звали? — спросил он.

— Господи! Опять оскорбление нашему чувствительному сердцу! — всплеснула руками сибирка. — В жизнь не поверю, чтобы вы тятенькино богоспасаемое имя запамятовали. Человек вам четыреста пятьдесят рублей по векселю должен остался, а вы имя его спрашиваете.

— Не хорохорься! Не хорохорься! Печенка с сердцов-то лопнет! Ты думаешь, что у меня только и долгов, что за твоим отцом! Делов-то страсть! Помню, что был Запайкин по фамилии, а имя забыл.

— Зиновий Тихонов их праведное имя состояло, и вы им на именины даже крендель раз прислали.

— Ну, вот и довольно, коли Зиновий Тихонов. Упокой Господи раба твоего Зиновия.

Купец перекрестился большим староверческим крестом и выпил рюмку водки. Старуха совала ему кусок пирога на листочке газетной бумаги.

— Позвольте, маменька, по первой не закусывают, — остановил ее сын. — Вы лучше вот даму хереском удовлетворите. Для их женского согласия у нас и клюквенная пастила есть на закуску. Федор Аверьяныч, еще рюмочку! Нельзя других покойников обижать, хоть они и мелкие люди, а все-таки у них души. Теперь за невесток наших и младенцев… И я с вами за компанию, в знак примирения и прошу у вас за тятенькин вексель прощение земно.

Сибирка поклонилась в пояс и тронула пальцами землю, но, потеряв равновесие, упала на четвереньки и еле поднялась.

— Ну, давай, коли так, — сказал купец.

— Мамашенька, изобразите нам пару белых! — крикнула сибирка. — Только, Федор Аверьяныч, чтоб уж с сегодняшнего дня такой коленкор тянуть: кто старое вспомянет, тому глаз вон. А что насчет векселя, то я по силе возможности даже утробу мою вымотаю. Желаете сейчас пять целковых в уплату получить?

— Что ты! Нешто при загробном поминовении рассчитываются! Ты сам принеси. Уплати уж хоть пятиалтынный-то за рубль, и я отдам тебе вексель.

— Двугривенный сможем! Пожалуйте чокнуться за упокой младенцев! Невестки — Матрена и Пелагея, а младенцы — Петр и Акулина. Прикиньте еще новопреставленного инока Потапия. Это маменькин брат. Они хотя в Мышкинском уезде покоятся, но заодно уж.

— Я вот так, я огулом: упокой Боже рабов и рабынь твоих, — произнес купец.

— Нет уж, зачем же их обижать в селении праведных? Потрудитесь за мной повторить: Матрену, Пелагею, Петра, Акулину и инока Потапия, — упрашивала сибирка.

Купец повторил, перекрестился и выпил. Сибирка последовала его примеру и сказала:

— Только, Федор Аверьяныч, теперь уж мир навсегда. Вы моего тятеньку в свое поминанье, а я вашего в свое и уж без надруганий.

— Ладно, ладно! — отвечал купец. — Настасья Марковна, ты чего расселась, да языкочесальню с бабами начала? Пойдем! — крикнул он жене. — Рада уж, что до места добралась. Словно наседка.

— Дайте им свою словесность потешить.

— Нет уж, пора и домой, ко щам. Ну, прощай! Прощайте!

Купец и купчиха вышли из палисадника и побрели по мосткам.

— Федор Аверьяныч! Помните: кто старое вспомянет, тому глаз вон! — кричала ему вслед сибирка.

— Ладно, уговор лучше денег, только ты в воскресенье по векселю уплату-то принеси! — дал ответ купец и махнул рукой.

1906

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.