Аноним

Комов Андрей Борисович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Книга прозы

Андрей Комов

СПб, "Геликон Плюс", 2001.

ПОСЛЕДНИЙ ГОД

В октябре 1913 года брат моего деда послал в Петербург открытку с Цейлона. Это была редкая по тому времени цветная фотография с сине–зеленым парком и узким каналом с красной лодочкой.

Открытку я нашел у родителей в 99–м и долго думал, что она была послана уже в начале войны. Мои родители тоже вдруг поверили, что в 1913 году Первая мировая война уже началась, что скоро — революция и гражданская, а затем Сталин, еще одна война и блокада.

Простые, будничные слова, которые обычно пишут с курорта, казались нам неуместными. Предположение о военной цензуре не могло ничего объяснить, и я поражался удивительной беззаботности людей того времени, их праздной легкости и непрозорливости накануне событий, уничтоживших их самих, их родных и всю страну.

Нам не верилось отчего-то, что в 1913 году мой дед и его брат еще не ждали никакой войны и, тем более, революции, что они просто ничего не могли еще знать об этом, и что это был последний счастливый год в их жизни.

Для моих родителей и, уж тем более, для меня гораздо более важными казались 5 арестов моего деда в 18–м году, лагерь в 34–м и высылка всей семьи, бегство брата моего деда в 30–м году в Аргентину, повторная ссылка моей матери после блокадного Ленинграда в 42–м, и еще многое другое, столь знакомое и понятное большинству людей в той прежней стране, что постепенно сложилось во мне в представление обычной жизни.

Открытку я взял с собой, дома поставил ее в книжный шкаф и забыл.

Мой дедушка был морским офицером. В 1913 году его назначили начальником Военно–морского архива, в 1912 у него родилась первая дочь, с которой в 90–м году мы бродили вокруг Новой Голландии, где они жили раньше, и вспоминали прошлую жизнь.

Я вдруг подумал в тот год, что моя тетушка может помнить революцию, и она, в самом деле, рассказывала мне, как в феврале 1917 года ее с другими детьми укладывали спать на кухне, потому что туда не залетали пули; как они бегали с братом смотреть на пожар тюрьмы — Литовского замка, как они ходили в 19–м году в какой-то невероятный детский сад и гуляли в саду дома великого князя.

Тетушка показывала мне место, где раньше стоял храм "Спаса на водах", в который они ходили всей семьей, но я запомнил лишь историю его разрушения в 30–м и не понял ее разговора с отцом.

— Мы как-то спросили у него, скоро ли вернется прежнее время, и он ответил: "Через месяц, может быть через два, но обязательно вернется".

"Прежнее время" не вернулось. Я думал тогда, что ответ моего деда связан с надеждой многих жителей Петрограда на приход Юденича в 19–м году, и совсем не заметил растерянности 7–летней девочки и беспокойства за нее моего деда. "Прежнее время" не имело для меня смысла, оно не сбылось, и я не мог его вспоминать и думал об Истории.

Кто же не думал об Истории в последний год существования страны, в которой я родился и вырос? Кто же не соединял в себе понимания истории, как трагедии, и невероятного оптимизма?

В 90–м году я работал на телевидении и, как говорили у нас на студии, "находился под колпаком информации". Все казалось возможным и все получалось.

В том же году я заканчивал Литературный институт и подолгу жил в Москве. Моя ревность петербуржца была вытеснена любовью к этому городу, и, как многие жители той страны, я ни на минуту не сомневался, где находится столица культуры. Впрочем, и вопроса такого не было. Культура была везде.

На семинарах по "текущей литературе" мы должны были обозревать все самые важные публикации за последние полгода, но охватить нарастающий и казавшийся бесконечным поток современной, "зарубежной русской" и иностранной литературы, конечно, не могли.

Я помню, как критики в тот год писали, что огромное количество публикаций нашей и зарубежной классики "неизбежно поднимет планку оценки современной литературы у наших читателей" и для писателей "настанут тяжелые времена".

Но разве все ограничивалось одной литературой? Были еще театр, фильмы, музыка, живопись, журналистика и единственный за всю историю той страны расцвет сатиры и юмора.

Десять лет спустя, я вспоминаю тот год в другой стране, в Петербурге, пытаясь перевести на язык нового поколения прежние имена и названия. Но внятно звучат только "Булгаков", журнал "Новый мир", фильм "Собачье сердце", труднее "Набоков", да иногда появится на телеэкране фигура вечного отшельника Солженицына. Остальное не слышно.

Мне вспоминаются мои друзья и коллеги, которых я не встречаю теперь, наша азартная легкость и полное незнание того, что ожидало нас через год, и я ощущаю что-то вроде занавеса. Время ушло. "Наступило Великое молчание", как сказал Радзинский.

"Что же это за другая страна, в которой мы все оказались? Это не Российская империя, не Россия 17–го года, не Советский Союз, " — думаю я в последний год ХХ века. Мне приходит на ум слово "междуцарствие" и даже странное "междустранствие" и, хочется сказать, "междуречье". Междуречье Тигра и Евфрата, где некогда был Вавилон и где начиналась наша цивилизация. Но ясности и точных слов так и нет.

Я рассказываю о найденной открытке моей 16–летней дочери. Она слушает и расспрашивает меня про своего прадеда, про других наших родственников и иногда, как в школе, путает один век с другим, не зная пока, что история — дело семейное.

— Надо чтобы по каналу, в старом парке всегда плыла лодочка, — говорю я об открытке, — чтобы жива была самая давняя вера в "прошлое время".

И дочка тихо улыбается, так же, как улыбалась десять лет назад моя тетушка, щуря близорукие глаза на видные в створе ворот окна своего дома.

ГОРОЖАНИН (маленькая повесть)

Часть I. Сон

Вечерами, когда в наших гулких коридорах торопливо хлопают двери, я чувствую что-то вроде ветра, уносящего людей по домам, и выхожу курить. Вскоре почти все уходят. Из окна третьего этажа я вижу, как они, торопясь, пересекают наш двор–колодец, на ходу застегивая легкие плащи и куртки, и мне кажется, что в эти последние весенние дни все вдруг заспешили в лето. Я открываю окно, и кто-нибудь из них всегда машет мне рукой. Потом я отворачиваюсь и жду. Длинный метров в тридцать коридор передо мной уже по–ночному пуст и темен. Оставленный вахтером в середине и в дальнем от меня конце свет театрально подчеркивает перспективу, и вскоре в освещенном пространстве появляется женская фигура. Я машу ей рукой, и она подходит, зябко сутуля плечи, говоря обычно одну и ту же фразу:

— Закройте, пожалуйста, окно. У вас есть сигарета?

Я и сам мерзну, ожидая ее, но не двигаюсь, делая вид, что ничего не слышал. Она подходит сосем близко, вглядываясь мне в лицо, и я, улыбаясь, спрашиваю:

— Наташа, вам не холодно?

Кончается тем, что Наташа сама закрывает тугие рамы, мы закуриваем и начинаем говорить о работе. Говорить об этом совсем не хочется, но я притворяюсь, расспрашивая ее и кивая, все лишь затем, чтобы смотреть на ее лицо вблизи, слышать ее голос и забываться, теряя нить разговора, и неожиданно вспоминать что-то давнее и дорогое, оставшееся навсегда непонятным.

— Вы не слушаете? — вдруг говорит она, улыбаясь и обижаясь одновременно. Я испуганно киваю, но не могу остановить своих мыслей. Мы молчим некоторое время, а затем говорим о поездке в Москву, на праздники или еще когда-нибудь, но обязательно вдвоем. Это наш любимый розыгрыш, также необходимый нам, как чашка кофе днем или сигарета.

Обычно, уже уходя домой, Наташа спрашивает:

— Почему вы всегда так долго сидите на работе?

И я вру ей так же неуклюже, как в школе, когда скрывал, что не умею танцевать:

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.