Сор из избы

Кудрявцев Борис Сергеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Сор из избы (Кудрявцев Борис) * * *

Школу можно взять измором, высидеть, вынудить, вымучить, из нее можно вытряхнуться, выскочить, вылететь… Аркаша Галкин, по прозвищу Баня, шалый выпускник в истертых джинсах и кроссовках, из школы выпал. Когда Аркаша пришел в первый класс, волосы у него были потные от волнения. «Что с тобой, мальчик? — удивилась учительница. — Ты откуда?» — «Из бани!» — соврал Галкин. Так Аркаша стал «Баней» на все десять лет. «Иди ты в баню!» — говаривал и сам Аркаша, если ему досаждали, и не обижался, если в «баню» посылали его самого. Чистоплотность была его фамильной чертой, и если бы прилежание определялось чистотой рук и свежестью воротничка, Галкин был бы первым учеником. Но… в десятом классе Баня пускал на перемене голубков, сложенных из листков дневника с двойками, гримасничал, показывая, как ему надоела школа и как будет хорошо жить без нее…

Снег успел сойти, разлились лужи, на улице было людно, население словно бы вышло поглядеть на Аркашино рукоделие в небе. Нескладных голубков, не желавших лететь вниз, Баня спихивал ногой с высокого карниза, повиснув на руках между рам. Добром это не кончилось…

При виде сорвавшегося мальчишки ахнула женская половина общества, застыла мужская, тревожно заорал разбуженный младенец в коляске. Галкин спружинил на осветительном кабеле, перевернулся лицом вниз. Увидел, как из натянутого зеркала лужи, летит ему навстречу человек, разбросав руки, лицом в лицо. Человек испугался и орал, разинув рот. Своего крика Баня не слышал…

Чьи-то сильные руки попытались подхватить Баню, смягчив удар, он встал было на ноги, но неведомая сила согнула его в поясе, прижала к земле, ткнув носом в лужу. Он поднял гудевшую голову и огляделся.

В десяти шагах лежал еще кто-то, видимо, тот, что летел навстречу, люди склонились над ним, приводя в чувство. «Мудрых, кузнец с завода!» — сквозь звон в ушах разобрал Галкин. Кузнеца он знал, не раз видел в школе. Кто ж в классе не знает Мудрых? Но почему он не встает…

Приехала «скорая», хлопнули дверцы. Врач оглянулся на Галкина оценивающе, поглядел наверх, в распахнутое окно четвертого этажа и покачал головой, дескать, угораздило… Склонился над кузнецом. После десяток рук бережно подхватили носилки, передали в машину. Та взвыла и ринулась к перекрестку, раздвигая поток транспорта властным гудком.

Галкин всхлипнул от досады и боли, размазывая слезы, розовые от крови. С уроков не ушел, к восторгу приятелей, назло учителям, от врача отказался, упрямо сидел, борясь с тошнотой и головокружением, словно ожидая еще чего-то, и дождался. Его вызвали к директору.

Был месяц май. Цвела волчья ягода, высаженная Баней под видом облепихи, и надо было ее корчевать. Школу взбудоражило случившееся, малолетки толпой заглядывали в класс, радуясь тому, что у них на глазах одним героем стало больше. Героем считался Галкин, впрочем, кузнецу Мудрых тоже отдавали должное. Ставить их в один ряд, по мнению учителей, было кощунственно, глупо. Мудрых спас жизнь человека, рискуя своей, а Галкин лишь ставил под удар школу, репутацию педколлектива, который на хорошем счету. Предстоял педсовет, а после разбор в районе.

Борьба за умы обострилась, отличники, радовавшие примерным послушанием, отошли в тень, хотя их авторитет поддерживался титаническими усилиями учителей. Галкин в поддержке не нуждался, о его подвиге рассказывалось восторженным шепотом.

«Ерш, — думал директор, имея в виду характер и манеру поведения Бани, — колючка!» Школа старалась сгладить иголки, но не удалось, если честно, они прятались и проступали вновь в самый неподходящий момент.

Учителя дружно невзлюбили Галкина, понять их можно. Но директор все чаще ловил себя на мысли, что жизнь требует от школы чего-то другого, и хотя до индивидуальных программ обучения было пока далеко, надо уже сейчас, по возможности…

Нет плохих учеников, есть плохие учителя! — словно бы доказывал своим поведением Галкин. Учителя ему в пику старались доказать обратное. Преуспел, надо признать, Галкин.

«Победа ему нелегко далась, — не без злорадства подумал директор, — чуть не стоила жизни…»

Из школы он уходит, а жизнь — строгий учитель. Воздаст должное. Колючки, надо думать, у Галкина осыплются, а что за ними? Одно дело «герой» в школе, другое — в жизни. Так считали учителя.

Как всегда бывало в таких случаях, ответственность страшила и ее хотелось разделить с родителями Бани.

Директор слышал, что отец Галкина не из простых: учился в аспирантуре, подавал надежды, пока не спился, надорвавшись на диссертации. Бывает. Вел себя Галкин-старший тихо, от общественной жизни не отлынивал — читал по линии жэка лекции на антиалкогольную тему. На кафедре его терпели, хотя ходу не давали. Студенты его принимали неплохо, с сочувствием, на лекции Галкин-старший приходил робко, бочком, прикрывая полу пиджака, облитую пивом, но потом смелел, увлекался. Слушали его внимательно, хотя и не очень верили…

Мать Галкина тоже не отличалась стойкостью к жизненным трудностям, хотя и не спилась, но впала в апатию, ипохондрию, жаловалась на здоровье, судьбу. Скорей всего, она была занята собой, чем сыном. Семейка! Каждый сам по себе. Чисто формальные узы.

Галкин явился и встал у двери, опустив голову. Директор глядел молча, невольно отыскивая фамильные черты отца-алкоголика. Ему не хотелось говорить: все давно сказано и не единожды. Молчание затянулось. И вдруг Галкин «раскололся», к удивлению директора, заговорил первым. Похоже на исповедь. Бубнил отрешенно, потерянно, так что директору приходилось напрягать слух. Парень обещал заменить самого Федора Мудрых, не меньше! Героя и почетного горожанина. Отец посылает Галкина слесарем по холодильникам на спиртозавод или в колбасный цех, там у них служит дядя, неплохо зарабатывает и доволен, во всяком случае без копченой колбасы и даровых костей не сидит. И родню наделяет.

Теперь план изменился: Галкин идет в кузницу, где работал Мудрых, и накует там машин, какие не снились… Мудрых спас ему жизнь. А сам кузнец умер и потому… потому… Парень стал всхлипывать и грызть кулаки.

Директор притих. Отговаривать ученика от трудовых подвигов у горна в пользу спиртозавода или коптильного цеха было бы непедагогично. Тем более выказывать сомнение. Все, что слышал директор, было так не похоже на бессердечного Галкина. Хотелось послушать еще…

— Значит, ты раскаиваешься? Сожалеешь о случившемся?

Галкин кивнул и поднял лицо, мокрое от слез. Откуда они взялись, даже представить трудно. Федор Мудрых не был педагогом, он не искал особых приемов и системы воспитания, на свой страх и риск брался за трудных подростков, на которых махнули рукой, и воспитал двенадцать мастеров свободной ковки, артистов в своем деле. Тринадцатый претендент чуть не стоил ему жизни.

— Успокойся, — сказал директор, волнуясь все больше, — во-первых, с чего ты взял, что Мудрых умер?

— Он живой, живой? — Галкин запрыгал, поверив сразу. — Его спасут? Он у врача!

— Скорей всего — спасут! — старался упредить чрезмерную радость Галкина директор. Ему, как педагогу, не нравились резкие скачки в настроении парня. Под прессом ответственности за жизнь кузнеца паренек вел себя тише и выбрал как будто верное направление в жизни. — Мудрых — большой человек! Если бы он умер… по твоей вине…

Директор сделал паузу. Мальчишка сразу присмирел.

— …Во всяком случае это урок тебе на будущее, Аркадий! Урок всем нам. Ты ему обязан жизнью, постарайся не забывать. Мы впишем Мудрых в летопись школы. А ты никогда не отказывайся от этих слез, очистивших душу. Ну иди, дружок, к маме. Я думаю, она одобрит насчет завода и порадуется…

Галкин выскочил за дверь.

— Только не сразу выкладывай! — крикнул вслед директор, зная по себе, что иные школьные новости лучше принимать по чайной ложке, как сильнодействующее средство, а не лошадиной дозой.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.