...начинают и проигрывают

Квин Лев Израилевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
...начинают и проигрывают (Квин Лев)

Лев Квин. Начинают и проигрывают

1.

К сведению необстрелянных новичков: не бойтесь снарядов, услышанных в полете. Эти снаряды, и пули тоже, вас не тронут.

Совсем другое дело — мины. Услышали их нарастающий вой — забудьте про свою гражданскую, мужскую я прочую гордость, не жалейте обмундирования, даже если оно новехонькое, и бросайтесь плашмя на землю, пусть там хоть что: лужа, грязь… Это уж потом научитесь по звуку распознавать, какой мине отвесить пояс-ой, на какую вообще не обращать внимания, а перед какой пасть ниц. А пока не разобрались — кланяйтесь всем подряд во избежание крупных неприятностей. За два с лишним года на передовой я до тонкостей постиг все эти фронтовые премудрости. И когда однажды ухо определило, что противное визгливое «и-и» прямо над головой угрожающе быстро переходит в басовитое «у-у», ноги сами, не дожидаясь команды с КП, привычно повалили меня на землю.

Взрыва я не услышал. Лишь почувствовал сильнейший удар по лицу, словно кто-то с размаху вмазал мне кулаком в железной перчатке.

Наверное, я потерял сознание. Но тут же очнулся- еще не сел дымок от разорвавшейся мины, метрах в пяти от меня. А может, это уже была другая.

Первым долгом схватился судорожно за подбородок- мне казалось, разнесло в щепы всю челюсть. Нет, цела! Зубы все тоже тут. И нос на месте, никуда не делся.

Отнял руку от лица, посмотрел на ладонь. Что за чертовщина! Я ожидал — кровище! А тут… Чуть заметное, с булавочную головку алое пятнышко.

Еще не верю своим глазам, щупаю с опаской дальше. Ничего! Совсем ничего!… Вероятно, крохотный осколок врезался в какое-нибудь нервное окончание на верхней губе. Близко к мозгу, вот и мгновенное ощущение сильной боли.

Подтянулся на локтях, хотел вспрыгнуть на ноги, неосознанно удивившись целой луже крови подо мной — чья, откуда натекла? И опять резкая невыносимая боль, только теперь уже где-то внизу, в ногах…

На этот раз провалялся без сознания долго. А пришел в себя — ничего понять не могу. Что со мной? Где я?

Голубое, без единого облачка небо. Впереди крупным планом маячит чья-то шинель. Ниже ее-белый, тщательно упакованный сверток,— и колышется, колышется себе потихоньку, а вместе с ним и я.

Внезапно надвинулась откуда-то темная угластая громадина, заслонила собой полнеба.

И голоса:

— Подавай! Осторожнее только, осторожнее! Не зацепи носилки!

Носилки?

Сразу все стало на место. Я лежу на носилках. Белый сверток — моя левая нога, вся в бинтах, Громадина — санитарная автомашина; как же я сразу не узнал? Может, потому что никогда не смотрел на нее из такого положения: снизу вверх?

Носилки пристегнули к стойкам. Хлопнула дверца, машина заурчала, дернулась…

Прощай, моя минометная рота, непромокаемая и несгораемая, как шутили в полку. Прощайте, ребята в выцветших под дождем, солнцем и ветром ватниках, в прожженных возле костров ушанках, заросшие, небритые; никак я не мог заставить вас каждый день бриться, ничто не помогало, даже мой личный пример.

Прощайте, орлы-минометчики, ваш командир по не зависящим от него обстоятельствам отбывает в долгосрочный отпуск…

Машину трясет, нога болит зверски,

Хоть плачь!

Дальше все пошло очень быстро: эвакопункт, сан-поезд… Уже на пятые сутки я оказался за тридевять земель от фронта, в далеком тыловом городе, где меня должны были поместить в госпиталь на капитальное лежание.

С вокзала нас, раненых, привезли поздней ночью. В обширной, на целых три окна, уставленной койками палате все спали. Проснулись лишь несколько человек, мои непосредственные соседи — их потревожили санитары, перекладывая меня с носилок.

Спросили с жадным интересом;

— С какого фронта?

Узнали, что не с юга, где наши заварили основательную кашу и с жестокими боями пробивались к Киеву, сразу поостыли. Расспросив из вежливости с моем ранении и сказав несколько ободряющих слов, опять улеглись.

Я вздохнул с облегчением — было не до многословных бесед.

Нога не унималась. Я промучился весь остаток ночи. Шевелиться не решался, опасаясь разбудить соседа — наши койки стояли впритык, стонать тоже не к лицу. Вот так, молча, то и дело стирая холодный пот со лба, воевал с проклятыми фашистами, которые пилили, кололи, резали, цепляли острыми крючьями мою бедную ногу.

Лишь под утро немного отпустило — почему-то всегда все боли сдают к утру. Было совсем темно, но из коридора уже доносился шум уборки, да и в палате зашевелились, закашляли.

Проснулся и мой ближайший сосед.

— Разбудили вас?— спросил шепотом.— Спите, рано еще.

— Не хочется.

— Болит?— догадался он и опустил босые ноги; с койки.— Воды дать?…

Вода холодная-зубы ноют. Видно, в палате не жарко. Это меня только в жар бросает из-за моей войны.

Скосил глаза на соседа. Стоит в ожидании возле моей койки. Высокий, жилистый. И молодой, вроде меня.

Спасибо, друг.

Вернул ему кружку. Он взял левой рукой — правая на перевязи.

— Крепко ушибло?

Пожал плечами:

— Средне. Грудь осколком и три пальца…-Он до полнил слова лаконичным жестом: напрочь.

Я присвистнул.

— Могло быть хуже.— Поставив кружку к бачку, он опять лег.

Сосед говорил по-русски правильно, но с чуть уловимым протяжным акцентом.

— Не русский?— спросил я.

— Латыш.

— О! Земляк!

— Тоже из Латвии?— Он удивился, даже сел.

— Совсем рядом. Себеж — километров тридцать от вашей границы. Там родился, там учился, там жил до армии.

— Себеж…-он, вспоминая что-то, смотрел прямо перед собой невидящим взглядом.— Меня там ранило.

На станции. В самом начале войны. Всю тогда станцию разбомбило.

— Значит, не впервой в госпитале?

Он усмехнулся:

— Сказать неудобно — шестой раз!…

У нас обнаружилось много общего. Ему, как и мне, двадцать три. Все его родные, как и моя мама с сестренкой Катькой, остались по ту сторону фронта, и ничего о них неизвестно: живы ли, погибли. Он, и я тоже, на фронте с первых дней войны. Вот только ранение у меня первое. Было, правда, еще одно, в ту же ногу, но пустяковое: пулей мякоть пробило. Я наотрез отказался эвакуироваться в госпиталь. Отлежал в своем дивизионном медсанбате две недели и благополучно вернулся к себе, в непромокаемую. А то после госпиталя еще неизвестно, куда попадешь. Обратно в свою часть возвращались немногие.

Сосед казался славным парнем. Правда, на слова не слишком щедр и в обращении сдержан — вот уж сколько с ним толкуем, а все не может отказаться от «вы».

— Да брось ты официальничать — не на дипломатическом приеме,— не выдержал я наконец и тут же вспомнил, что не знаю даже его имени — Как тебя звать-то?

— Арвид Ванаг.— И добавил сразу:— Арвид — имя, Ванаг — фамилия.

Вероятно, некоторые путали, вот он сам и разъяснял. Я тоже представился на его манер:

— Виктор Клепиков…, Виктор — имя, Клепиков — фамилия. Еще там есть Николаевич, но это пока в резерве, на случай старости.

Шутку он понимал, но реагировал не открыто, не бурно, не громко хохоча, а по-своему, сдержанно: веселели одни лишь глаза.

Я продолжал выяснять:

— Случаем, не лейтенант?

Подтвердил кивком: он самый!

— Случаем, не гвардии?

Гвардии.

— Смотри-ка, и я… Может, еще, случаем, и минометчик?

Улыбается скупо:

— Сожалею, нет. Командир взвода разведки…

Так мы познакомились.

А потом, когда уже совсем рассвело и вошла грузная, но удивительно неслышная сестра с чуть позвякивающим в стакане стеклянным букетиком градусников и объявила подъем, Арвид официально представил меня остальным обитателям палаты. И в этой излишней церемонности, пожалуй, больше, чем в его легком акценте, ощущалось что-то непривычное, ненашенское.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.