Трубка Шерлока Холмса

Томсон Джун

Серия: Великие сыщики. Шерлок Холмс [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Трубка Шерлока Холмса (Томсон Джун)

June Thomson

The Secret Chronicles of Sherlock Holmes

Издательство выражает благодарность литературным агентствам Curtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC за содействие в приобретении прав

* * *

Предисловие

В этом своем, третьем по счету, сборнике рассказов Джун Томсон откровенно, но совершенно беззлобно подсмеивается над читателем (а одновременно, как всякий хороший автор, и над самой собой), причем делает это сразу на нескольких уровнях.

С одной стороны, она отчетливо, почти в открытую, воспроизводит сюжетные линии Артура Конан Дойла (в рассказах о Парадол-чэмбер и Сороке-Воровке из Мейплстеда).

С другой стороны (и это уже второй уровень игры с читателем) – обращается к «гигантской крысе с острова Суматра», о которой почему-то (хотя, казалось бы, вот гадость какая!) не написал только самый ленивый шерлокинист, и ловко суммирует в своем коротком рассказе все те версии, которые другие умудряются размотать на целый роман.

Ну и, наконец, настает на нашей улице праздник: Джун Томсон обращается к русской теме в рассказе «Дело о русской старухе». При этом она не утруждает себя особой приверженностью к фактам или стремлением к правдоподобию, но и в этом смысле остается в рамках традиции, в рамках уже существующей литературной игры.

Образ русского в иностранной литературе – безграничная и удивительно интересная тема. Суммируя вкратце (как того и требует коротенькое вступление – не ждите тут филигранной точности), можно сказать: нам крупно не повезло.

Если русский писатель XIX века (Достоевский, Тургенев, Толстой) берется описывать англичанина, немца, француза, тот у него выглядит более чем убедительно: носит правдоподобную фамилию и даже отпускает реплики на родном языке. Что совершенно понятно. Русские классики насмотрелись и на Европу, и на иностранцев.

Если русский писатель XX века берется описывать иностранца, тот чаще всего оказывается негодяем капиталистом или достойным представителем рабочего класса, но в этих рамках тоже выглядит, как правило, вполне убедительно. Например, к образу Роллинга из «Гиперболоида инженера Гарина» вряд ли сильно придерется даже американец.

А вот когда иностранцы берутся описывать русских, получается полная ерунда. За примерами далеко ходить не приходится.

В 1880 году начинающий и крайне восторженный английский драматург Оскар Уайльд пишет пьесу «Вера, или Нигилисты». Главная героиня там – русская революционерка Вера Засулич. Красавица террористка, поклявшаяся мстить тиранам и кровопийцам, ни с того ни с сего влюбляется в наследника российского престола, будущего самодержца, который, однако, сочувствует тираноборцам.

То, что автор не имеет ни малейшего представления ни о России, ни о политике, видно с первых же строк. Правда, Уайльд, можно сказать, придерживался традиций классицистической драмы XVIII века: ему важно было обнажить борьбу чувства и долга, а вопросы правдоподобия его не волновали. Но лучше бы он обнажал борьбу чувства и долга на каком-нибудь другом материале, потому что его нигилистов осмеяли и в Англии, и в Америке.

Впрочем, и позднее традиция вольничать с образами наших соотечественников никуда не делась. В качестве примера можно привести роман знаменитого прозаика Кингсли Эмиса «Эта русская», где изображена целая вереница совершенно неправдоподобных, но крайне рельефно выписанных русских, или «Осень в Петербурге» блистательного Кутзее, в которой Достоевский оплакивает умершего пасынка – это при том, что всем прекрасно известно: Павел Исаев намного пережил своего отчима и кровь ему продолжал портить до самого конца.

О русских бойцах спецназа, которые в фильмах о Джеймсе Бонде кричат по-чешски, ставя в тупик переводчиков, я уж и не говорю. Но тут мы, по крайней мере, квиты: американцы тоже умирают со смеху, когда смотрят советские фильмы про ковбоев.

Конан Дойл, надо сказать, проявил куда большую деликатность. Как всем известно, в Каноне есть один рассказ, где появляются настоящие русские. Это «Пенсне в золотой оправе». (В «Постоянном пациенте» появляются русские ненастоящие.)

Там имеется замечательная интрига, вполне выпукло (для детективного рассказа) вылепленные образы, а еще соблюден тот минимум погружения в русские реалии, который позволяет автору не выдать плохого знакомства с материалом. Ну, в частности, Конан Дойл удерживается от искушения написать, что спрятанную в шкафу Анну кормят борщом и «пирожками» (с ударением на втором слоге), а в дом она входит с «бабушкой» (платком) на голове.

Словом, придраться в этом рассказе не к чему, и отсылка к историческому фону – русскому террористическому движению 1880-х годов – тоже вполне верна. И неудивительно, ведь в Англии борьба этого движения с царским режимом освещалась весьма широко.

Джун Томсон чуть глубже погружается в тот же исторический пласт – и допускает немало ляпов. В частности, никто и ни за что не поверит, что русского графа могут звать Алексей Плеханович. С другой стороны, человек этот – убежденный либерал, так что, возможно, здесь имеет место тонкий намек. А возможно – простой недосмотр. Зато рассказ щедро сдобрен «самоварами», «тарелками с борщом и блинами», «агентами охранки».

И в итоге возникает ощущение, что автор «лепит горбатого» исключительно потому, что пишет стилизацию под вольное отношение к русским реалиям, которое бытовало в литературе XIX века. То есть опять же подсмеивается и над нами, и над собой.

Кстати, сам Конан Дойл, много путешествовавший, в России никогда не бывал. В отличие от Шерлока Холмса, который был «вызван в Одессу в связи с убийством Трепова». А единственное упоминание о России в мемуарах писателя связано с гибелью его кумира, лорда Китченера: «С тяжелым грузом на душе я отправился в свое прежнее пристанище, отель „Крийон“, в котором оказалось еще больше русских с красными эполетами и бряцающими саблями. Я готов был проклясть их всех разом, ведь именно на пути в их прогнившую, разваливающуюся страну наш герой встретил свою смерть». Сурово, но, приходится признать, справедливо. Ведь с историей, в отличие от литературы, особо не поспоришь.

Александра Глебовская

Приношу благодарность Х. Р. Ф. Китингу, который так щедро тратил время, консультируя меня.

Благодарю также Джона Кеннеди Меллинга и Джона Берримена, просветивших меня по части викторианских мюзик-холлов и карманных часов той эпохи.

От публикатора

В предисловии к двум ранее опубликованным мной сборникам прежде не печатавшихся записок верного друга и биографа легендарного сыщика («Тетради Шерлока Холмса» и «Тайны Шерлока Холмса») я описывал, как жестяная коробка для депеш с надписью «Джон Х. Уотсон, доктор медицины. Индийские королевские войска» на крышке вместе со всем содержимым стала собственностью моего покойного дяди, также доктора Джона Уотсона. Однако у него после имени «Джон» стоял инициал «Ф.», а не «Х.», и он был доктором философии, а не медицины.

Коробку дядюшке предложила купить в июле 1939 года некая мисс Аделина Маквертер, утверждавшая, что именно эту коробку доктор Джон Х. Уотсон поместил на хранение в банк «Кокс и компания» на Чаринг-Кросс [1] . По уверениям этой особы, коробка содержала отчеты о приключениях великого детектива-консультанта, собственноручно написанные доктором Уотсоном, но по разным причинам не увидевшие свет. Будучи родственницей доктора по материнской линии, мисс Маквертер получила коробку с бумагами по наследству, однако, попав в стесненные обстоятельства, принуждена была ее продать.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.