Охота на маршала

Кокотюха Андрей Анатольевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Охота на маршала (Кокотюха Андрей)

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Вступление первое

Страх и риск

Окрестности Каменец-Подольского Апрель 1944 года

– Оружие не сдам.

Гонте стоило немалых усилий произнести эти слова спокойно.

Хотя внутри бурлило, клокотало. Могло взорваться в любой момент – и Дмитрий не пожалел бы. Все равно его участь уже наверняка решена.

Это читалось в глазах полкового особиста.

За начальником особого отдела водилась привычка смотреть на собеседника не отрываясь и не мигая. Казалось, он пытался соревноваться с жертвой – а вот кто кого пересмотрит, кто первый отведет взгляд. Так истребители в воздушном бою идут на таран. Но, скорее всего, особист гипнотизировал. Точнее, пытался гипнотизировать, чуть сузив глаза, буквально сверля ими визави, вгоняя в трепет, ступор. Даже парализуя.

Эту его манеру уже успели испытать на себе многие. За нее полкового чекиста окрестили Удавом. Очень удачно вышло: прозвище перекликалось с фамилией особиста – Вдовин. Принял он особый отдел чуть больше месяца назад, предшественник ушел на повышение.

Если глаза – открытая книга, то командир разведроты Дмитрий Гонта читал во взгляде начальника особого отдела свой приговор большими буквами. Со времени своего назначения Василий Вдовин успел выявить в полку с десяток неблагонадежных солдат и, что очень важно, офицеров. Главный обвинительный пункт Вдовина обычно сводился к фразе: «Распустил вас товарищ маршал!»

Речь шла, конечно же, о командующем Первым Украинским фронтом Георгии Жукове, невероятно популярном в войсках. Правда, Гонта старался не думать о том, что их маршал может себе позволить возражать лично товарищу Сталину. А такие слухи ходили.

И если кто забывался, позволяя себе вслух сказать, что Жукову, мол, даже Сталин не указ, – тому прямая дорога была в особый отдел.

Вряд ли Вдовин умел читать мысли. Хотя по лицам, кажется, научился. Гонте хотелось, чтобы этот капитан, которому не было еще и тридцати, прочел по выражению его лица, как он, боевой офицер, к нему относится. Но понимал: даже если до Вдовина дойдет, выводы он вряд ли для себя сделает. Ведь, похоже, совсем ошалел от собственной безнаказанности. И осознания беспредельной власти над бойцами и командирами. Однако в удавьих глазах особиста четко читался приговор, вынесенный им лично еще до передачи дела в трибунал.

Да и дела пока еще не было. Впрочем, за Василием Вдовиным не заржавеет.

– Не дури, капитан, – процедил он, не отводя взгляда и не опуская руки. – Давай сюда.

– Забери.

– Говорю же – не валяй дурака. Стану силой отнимать – хуже будет.

– Кому?

– Остынь, капитан. Сдай оружие по-хорошему. Как положено арестованному.

Сдерживать себя Гонте становилось все труднее. Дать бы ему сейчас в рожу, расквасить до крови, чтобы юшкой умылся, пару зубов своих, белых и ровных, на землю выплюнул. Тогда все решится сразу же. Отпадут всякие ненужные, откровенно лишние разговоры и движения.

Драка. С офицером НКВД. К тому же – явное нападение на сотрудника особого отдела. Это, в лучшем случае – разжалование в рядовые. Затем – штрафной батальон. Искупайте вину кровью, бывший капитан Гонта.

Пусть так.

Пускай даже убьют в первом же бою, когда штрафников бросят на прорыв, в мясорубку. Зато Дмитрий сделает то, что все это время хотел сделать каждый в его роте. Скорее всего, половина личного состава полка давно точит на Вдовина-Удава зубы.

Отпустить чувства сейчас, поступить, как душа просит, – получить глубокое удовлетворение. Но и признать поражение. Гонта же хотел еще побороться.

– Сам не дури, капитан. Ты сука, но мужик не глупый.

– В смысле?

– Наморщи ум, как говорит один мой взводный, гвардии старший лейтенант Борщевский. И сложи два и два, как советует всем другой мой взводный, гвардии лейтенант Соболь.

– У тебя в роте, как я погляжу, что не гвардеец, то умник.

– Не без того, – охотно согласился Гонта. – За линию фронта дурням нельзя. Немцы ведь не глупее.

– Вот, кстати, и расскажешь товарищам в особом отделе фронта, как читал своим подчиненным разлагающую лекцию о преимуществах противника. Понося при этом высшее руководство Красной Армии! – Особист моментально оседлал любимого конька. – Заодно объяснишь, почему завел подобные разговоры именно теперь, когда по всем фронтам ведется успешное наступление. И главное – это ты сам додумался, что противник сильнее, или повторяешь антисоветские мысли командующего фронтом?

– При чем здесь командующий?

– Который год в армии, капитан? Пора бы уразуметь.

– Чего ж я не уразумел, по-твоему?

– Командующий фронтом всегда прямо или косвенно имеет отношение к тому, какие настроения среди полковых офицеров.

– Не больно ли мудрено, капитан?

– Так сам же сказал – не глупый я мужик. Или передумал, я уже дурак, по-твоему?

Гонта стиснул зубы и решил отвести взгляд.

Ладно, пусть особист радуется маленькой победе. Сейчас Дмитрия всерьез обеспокоило другое.

А именно: как бы Вдовин не отпраздновал победу поважней. Ведь капитан, возглавлявший особый отдел отдельно взятого полка, только что вольно или невольно подтвердил – под Жукова, командующего Первым Украинским фронтом, понемногу, тихой сапой копают.

Кто и за что – вникать в подобные тонкости хитрой и одновременно беспощадной политики командир разведчиков не собирался. Все расклады в высших эшелонах узнать все равно не удастся. Но играть против командующего фронтом Жукова в угоду особому отделу Гонта был не намерен.

Поглядел в неровный прямоугольник окошка, в котором каким-то чудом уцелело грязное стекло. Ответил, не поворачивая головы:

– Не передумал. Сволочь ты, но не дурак. Потому должно у тебя, товарищ капитан, хватить ума на то, чтобы не вывести меня отсюда под конвоем. Да еще и безоружного. Мои хлопцы – народ отчаянный. Меня уважают, ценят как своего командира. Я с ними на передке не первый год. Ваньку Борщевского раненого как-то на себе волок. От всей группы только мы двое остались да «язык», майор фрицевский. Считай, двоих я вытащил. Потому морщи ум, Вдовин.

– Болтаешь много. Кто из твоих орлов против особого отдела рыпнется?

– До конца меня дослушай, капитан. Особый отдел – это одно. Твоя персона – совсем другое. Увидят мои разведчики, что ты меня арестовал, – твой «виллис» из расположения не выпустят.

– Допустим. А дальше? – парировал Вдовин. – Время военное, передовая. Сопротивление представителю власти. Тут уже не трибунал, как бы до расстрела на месте дело не дошло. Подумай о своих ребятах. Скажи: пусть без эксцессов.

– А зачем доводить до такого? Капитан, прошу как человека: не играй с огнем.

– Огонь – твои хлопцы?

– Верно понимаешь. Делаем так. Мы выйдем отсюда спокойно. Вместе, без конвоя. Дойдем до машины. Декорация такая, что мы просто в штаб фронта собрались проехаться. Оружие сдам, когда за расположение выедем. Это я тебе, Вдовин, обещаю. А вот все остальное про меня пусть решают в особом отделе фронта. Там-то поумнее тебя люди сидят, разберутся.

– Ну-ну…

Особист слушал разведчика и напряженно думал, взвешивал услышанное, оценивал все «за» и «против» ситуации. В которую загнал себя сам, преследуемый острым желанием арестовать командира разведроты за антисоветскую агитацию и пропаганду.

По сути, капитан Гонта подставился сам. Ведь знал же – Вдовин усиленно ищет повод свести с ним счеты.

Капитану удалось отбить у особого отдела своего разведчика, сержанта Золотарева. Тот вернулся с задания на тридцать шесть часов позже, чем ожидалось. К тому же не выполнил его – «языка» не привел. Чем, как следовало из рапорта Вдовина, умышленно усложнил полку выполнение поставленной боевой задачи. Особиста интересовало, где Золотарев пропадал все это время и не перевербовал ли его враг.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.