Скотобойня

Антон Сибиряков

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Скотобойня (Антон Сибиряков)

Скотобойня.

Оглушенная, сваленная с ног ударом пневматического молота, корова лежала на дне узкого оцинкованного резервуара. Теперь ее предстояло поднять, и вымазанный в крови человек – работник скотобойни - крепил на ногах животного тяжелую цепь.

- Зачем ты привел меня сюда? – зашептала Аленка, рукой придерживая огромный, похожий на ракушку, респиратор. Я знал, что она чувствует – то же, что и я, когда отец впервые привел меня сюда, желая познакомить с делом всей своей жизни. Это случилось три года назад, мне тогда исполнилось одиннадцать, а моя младшая сестренка была еще жива. Бегала по двору с малышней и чертила на асфальте дурацкие, кривые классики.

Смрад - вот что я почувствовал тогда. Зловоние, к которому невозможно привыкнуть.

Я посмотрел на Алену. Мы стояли рядом, на верхнем мостике, держась за перила, и я мог видеть только ее профиль. Ухо, пробитое четырьмя сережками, выбритый висок и тонкую шею. Мне нравилось в ней все, но больше всего я любил, когда она выставляла вперед подбородок – это значило, что все в ней кипело и спорило с окружающим миром, так не похожим на нее саму.

«Я привел тебя сюда, чтобы ты посмотрела, сколько бывает смерти. Когда ее так много, ты начинаешь привыкать»

Я мог так сказать, но боялся, что она не поймет. Полгода назад она потеряла сестру - слишком маленький срок, чтобы сравнивать смерть с конвейером скотобойни.

Я сказал совершенно не то, что собирался. Но о чем думал все эти годы.

- Вот бы нам заманить его сюда…

Она повернулась и уставилась на меня огромными, черными от туши глазами. Ей было четырнадцать, мы учились в параллельных классах, и я знал, что так краситься в школе ей запрещают. Как и носить кольца в носу и малевать черной помадой губы. Быть собой или быть тем, кем она стала после потери сестры, она могла только в свободное от школы время. Частенько я видел ее с подружками за хоккейной коробкой – они собирались шумной, пестрой компанией и оставляли после себя горы окурков со следами помады и помятые алюминиевые банки от коктейлей. Проходя мимо - серый мышонок - я всегда опускал голову и выцеливал на асфальте трещинки. А потом думал: как ей может быть интересно с этими разукрашенными пугалами, ведь они похожи на ворон, каркающих об одном и том же? Но сейчас, глядя в ее глаза, я понял: это нужно, чтобы не думать о сестре. Когда-то Алена была другой – прилежной девочкой и круглой отличницей. На спаренных уроках я любил смотреть, как в распущенных волосах ее путается яркое солнце.

- И что дальше? – Аленка посмотрела на подвешенную корову. Животное было без сознания, но все еще живо - я видел, как подрагивало тело. Рогатая голова лежала на полу, и от этого казалось, что шея коровы сломана.

- Сейчас работник возьмет нож и спустит ей кровь, - ответил я, зная, что она спрашивает не о корове. – Потом ее распорют и вывалят кишки в специальный бак.

- И куда их денут потом?

- Для внутренностей есть свой резервуар. Его я тоже хотел тебе показать.

- А ты бы смог? – спросила она. – Как твой отец… делать все это?

Я пожал плечами.

- Раньше думал, что не смогу. Тошнило. Теперь уверен, что смог бы.

- Как ОН? – она пристально посмотрела на меня. Но я давно привык выдерживать такие взгляды.

- Да, как ОН.

Я не знал, как она звала ЕГО, оставаясь наедине с собой. Я звал его Уродом. Газетчики – Мясником. Полицейские – серийным убийцей. Но как можно назвать того, кто убивает маленьких детей и разделывает их, как свиней? Как можно назвать того, кто сдирает с них кожу, отпиливает головы, а остальное оставляет на видных местах, так, чтобы родители непременно наткнулись на останки своих детей? Наверное, такому монстру сложно подобрать имя.

- Но никто не знает, кто он…

Я согласно кивнул, глядя, как работник скотобойни начал процесс кровопускания. Вязкая темная кровь широким веером полилась на дно резервуара.

- Если ты поможешь мне, мы это выясним.

Она долго молчала, рассматривая свои руки – с ногтями, покрытыми темным лаком, с ободранными кутикулами и заусенцами. А потом кивнула. Но так и продолжила стоять в тишине. Мне нужно было что-то говорить, но в голову лезли только ужасные мысли. И все же я начал их озвучивать, чтобы показать, насколько готов.

- Иногда, когда вспарывают коров, вместе с кишками из них вываливаются недоразвитые телята. Их тоже отправляют в отвал. Об этом все стараются молчать, чтобы люди лишний раз не забивали себе голову всякой ерундой, покупая кусок говядины. В супермаркете она ведь лежит на лотке, обтянутая пищевой пленкой. Как будто выросла на какой-нибудь грядке. О телятах мне рассказывал отец, сам я не видел.

Мы постояли в тишине, и я припомнил, как в первый раз набрался смелости заговорить с ней. Моя семья была на похоронах ее сестры: общее горе сближает. А после, на поминках, когда взрослые пили водку и закусывали жирными блинами, я подошел к Алене и сказал, что мне жаль ее сестру. Что мою сестру тоже убили и что все это сделал один и тот же мерзавец. Тогда она набросилась на меня с кулаками, так что взрослым пришлось нас растаскивать. Она расколотила мне бровь в тот раз. А потом, в школе, она подошла ко мне – не та приличная ученица, которой была, но панкушка в черных мотоциклетных перчатках и с рюкзаком за спиной, - и сказала, что помнит меня. Что ей хотелось бы прогуляться. Я не стал возражать, а шутливо почесал бровь. Но она, судя по всему, не помнила таких мелочей.

Это случилось несколько месяцев назад. И вот теперь мы притащились сюда.

Наша память похожа на детский паззл из кубиков, которые раскидал по комнате гукающий малыш. Прошлое нам помнится обрывками – подол маминого платья, отцовские руки, велосипедные рамы, фонтанчики в школьных коридорах. Мне кажется, из таких кубиков строятся целые эпохи, но малыш, живущий внутри, настолько игрив, что вечно ломает собранную картину, разбрасывает кубики, а некоторые и вовсе теряет. И мы обречены помнить прошлое таким – разобранным, потерянным, обрывистым. Малыш, живущий внутри меня, уже добрался до паззла с моей сестрой, и теперь, как бы ни старался, я не мог вспомнить ее лица. Помнил отдельные черты, но никак не мог собрать их воедино. Я знал, что Алена все еще отчетливо помнила свою сестру. И понимал, что с этим она живет каждый день – встает утром с кровати и видит перед собой ее лицо. Идет по дороге в школу и видит ее, идущую рядом. Сидит вечером перед телевизором и помнит, как рядом сидела ее сестра. Она умерла, но пройдет еще много дней, прежде чем она согласится уйти, а Алена согласится ее отпустить.

- Как ты думаешь это устроить? – наконец поинтересовалась она живым голосом.

- Пойдем, я тебе покажу.

Я повел ее по мостику в другое помещение, туда, где тяжелый, гнилостный запах был настолько силен, что слезились глаза. Все это время я находился без респиратора, но сейчас натянул его на лицо.

- Фуу, - прогундела Аленка, прижимая респиратор сильней. – Что это так воняет?

В этой части цеха находились баки с внутренностями забитых животных. Блескучие, с мостика они казались масляными пулями какого-то громадного револьвера.

- Сюда сваливают кишки. Вон в те большие баки, видишь?

Я указал на баки рукой, но, думаю, она и так поняла: больше тут ничего не было. Мой отец – грубый и дремучий – вычитал где-то, что смерть воняет, и при каждой возможности говорил об этом. Смерть воняет, сынок. Она смердит так, что ни с чем не перепутаешь. Если ты хоть раз чувствовал ее запах, ты всегда его узнаешь. И бла-бла-бла…

Он был прав: когда нашли мою сестру – с распоротым животом и отпиленной головой – смертью смердело за километр. А спустя несколько месяцев я увидел, как отец, стоя над умывальником, с остервенением оттирал руки металлической мочалкой. Кровь сочилась с его пальцев и стекала в сток. Тогда я понял, что запах смерти за столько лет пропитал его насквозь, и он старался от него избавиться.

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.