Плавание в Византий

Силверберг Роберт

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Плавание в Византий (Силверберг Роберт)

Он встал чуть свет и вышел на террасу, желая посмотреть на Александрию — город, в котором прежде не был. Они с Гайойей прибыли вчера после заката и тут же легли спать, утомленные длительным перелетом из заполярного Асгарда, и теперь, в нежно-абрикосовом свете зари, грозные шпили и зубчатые стены покинутого города казались ему сном, а отнюдь не воспоминанием. После холодной строгости Асгарда глазу непросто было привыкать к знойной нарядности Александрии. По слухам, дни Асгарда сочтены: снесут и возведут— в других краях — Мохенджо-Даро. Поскольку городов всегда не более пяти, их постоянно заменяли. В этом году был настоящий коктейль из эпох, реалий и культур: Чанъань, Асгард, Нью-Чикаго, Тимбукту и Александрия.

Он помнил времена, когда вместо Чанъаня существовал Рим Цезарей; Александрия же сменила Рио-де-Жанейро.

С моря тянуло свежим, хоть и жарким ветерком, донося своеобразный запах воды; зеленовато-голубая зыбь размеренно плескалась у пирсов.

Их гостиница находилась в живописном месте: высоко на северном склоне Панеиума — огромного рукотворного холма, посвященного козлоногому богу. Отсюда город виден был как на ладони: широкие бульвары, высокие обелиски и памятники, дворец Адриана, величественная библиотека, храм Посейдона, многолюдный базар, дом Марка Антония, нашедшего здесь приют после поражения в битве при Акции. И разумеется, маяк, седьмое чудо света, громадный столп из мрамора, известняка и пурпурно-красного асуанского гранита, горделиво вздымавшийся на дальнем конце узкой дамбы, на милю вдававшейся в море. С его вершины, где размещалась камера сигнального огня, клубился черный дым.

Город просыпался. Появились эфемеры в белых складчатых юбчонках и принялись подстригать густую живую изгородь, разделявшую общественные здания. Вышли на улицы и редкие горожане в просторных одеждах наподобие греческих.

Повсюду, куда ни посмотри, призраки, химеры, фантасмагории. На склоне холма паслись два изящных кентавра, самец и самка. На крыльцо храма Посейдона вышел, блестя голыми ляжками, дородный мечник и, ощерившись, принялся размахивать отрубленной головой Горгоны. Внизу, у самых ворот гостиницы, зевали и потягивались три небольших, величиной с домашнюю кошку, сфинкса; потом они деловито зашмыгали по тротуару. Сфинкс повзрослее, размером со льва, заботливо следил за ними с парковой аллеи — наверняка их мать. Даже на террасе было слышно ее довольное мурлыканье.

Он всматривался из-под козырька ладони в морскую даль за маяком, тщетно стремясь разглядеть туманный берег Крита или Кипра или темный извив Анатолии.

«За весла, и в прекрасный Византий, — пришло на ум, — вперед и с песней в край старинный» [1] .

Ничего, кроме безбрежья водной глади, слепящего отсветом утренней зари. Да и не было там того, что он искал взглядом. Материки давно уж находились не на своих положенных местах, у него была возможность увидеть все это сверху благодаря Гайойе, которая тогда взяла его на борт своего суденышка. Рожок Южной Америки скосился, сместившись далеко в океан; значительно уменьшилась Африка; Европу с Азией расклинило море. Австралия исчезла без следа: возможно, этот континент употребили на неведомые нужды. Пропал бесследно мир, что был ему известен. Пятидесятый век — но от чего вели отсчет? Он спрашивал не раз, но, видимо, никто не знал ответа или не хотел отвечать.

— Ну, как Александрия, бесподобна? — окликнула из комнаты Гайойя.

— Иди сюда, посмотри.

Гайойя, заспанная, вышла нагишом; мягко ступая по белым плиточкам террасы, приблизилась к нему и ловко поднырнула под руку.

— Ого! — скупо восхитилась она. — Бесподобно, правда? Надо же: дворец, библиотека, маяк!.. Куда отравимся вначале? Пожалуй, на маяк, ага? После чего побродим по базару — хочу на египетских факиров поглядеть. Потом на стадион… Как думаешь, сегодня будут состязания? Ах, Чарльз, хочу все увидеть!

— Все сразу? В первый же день?

— Вот именно. Все сразу, все за день.

— У нас ведь уйма времени, Гайойя.

— Да?

Он улыбнулся и притянул ее к себе.

— Времени на все хватит.

Чарльзу нравились ее нетерпение, безудержность, пыл и задор — этим Гайойя разительно отличалась от прочих, но в остальном была такой же, как все. Невысокая, гибкая, стройная, темноглазая, смуглая, узкобедрая, широкоплечая… как тьма-тьмущая неотличимых друг от друга братьев и сестер, средиземноморцев, шаловливых и непоседливых, словно созданных для проказ и авантюр, любителей бело-сладкого вина днем и терпко-красного ночами. Все как один стройные, все как один ротастые, все как один глазастые. Чарльз ни разу не видел среди них кого-то на вид младше двенадцати или старше двадцати. Гайойа чем-то отличалась, но чем, он в точности не знал, зато прекрасно понимал, что любит он ее как раз за эту неуловимую, но примечательную непохожесть. Как и она его, наверное…

Чарльз не спеша прошелся взглядом с запада на восток, от Лунных врат, что на широкой улице Канопус, до гавани, и дальше — до гробницы Клеопатры в конце протяженной косы Локиас. Все выглядело подлинным, казалось достоверным: обелиски и статуи, мраморные колоннады и внутренние дворики, усыпальницы и рощи, роскошный и сверкающий языческий город. Не обошлось и без курьезов: вблизи общественного парка виднелась мечеть, а неподалеку от библиотеки — не что иное, как христианский храм. А краснопарусные, ощетинившиеся мачтами корабли в гавани явно относились к Средним векам, причем к позднему Средневековью. Подобные анахронизмы встречались во всех прочих городах. Ну и что? Всем это нравилось. Уж если веселиться, так с размахом. Рим, Александрия, Тимбукту — а почему бы и нет? Создать Асгард — полупрозрачные мосты, дворцы, мерцающие в объятиях льда, а потом, когда прискучит, все разрушить, заменив низкими строениями Мохенджо-Даро? Почему бы и нет? Однако ему было жаль уничтожения изящных скандинавских чертогов ради кирпичиков припавшего к земле, невзрачного, иссушенного солнцем городишки.

«Все у них не как у людей».

В Асгарде краем уха он слыхал, что вскоре разберут Тимбукту, взамен которого построят Византий. Какие проблемы в пятидесятом веке? Но — не более пяти городов одновременно.

— Важное ограничение, — прокомментировала Гайойя данное явление в их первую совместную поездку, когда речь зашла об этом. Но почему, видно, сама не знала, а может, не считала нужным сообщить.

И снова Чарльз стал всматриваться в море. Представил, что туман на горизонте вдруг сгустился, став новым городом: стремящиеся в небо башни, сверкающие купола дворцов… Что ж, этим людям сотворить подобное несложно. Просто возьмут и вытащат из соответствующей эпохи весь город целиком, с императором на троне и с хмельною солдатней, на улицах творящей безобразия, с перезвоном соборных колоколов… А почему бы и нет? Тимбукту есть. Александрия есть. Константинополя хочется? Пожалуйста, вот вам Константинополь! Да хоть Лeмурия, или Авалон, или Атлантида! Все по Шопенгауэру: мир как воля и представление. Именно так! Без устали шныряют эти люди из дива в диво. И отчего бы не возникнуть Византию?

«Здесь места дряхлым нет, — неожиданно всплыли в памяти строки. — Зато в разгаре неистовые игрища юнцов; реликты птичьих стай в любовной яри…»

Да-да! Вот именно! Они ведь могут сотворить все, что угодно. Да хоть и его самого. И тут Чарльз не на шутку испугался.

Вновь проклятые вопросы, которые давно перестал себе задавать: «Кто я? Как тут оказался? Откуда эта женщина рядом со мной?»

— Чарльз? Язык проглотил? — накинулась не выносившая молчания Гайойя. — Поговори со мной. Скажи хоть слово, не молчи! На что ты там глазеешь?

— Да так… — Он пожал плечами. — Ни на что.

— Как это?

— Ну, так… Ни на что конкретно.

— Мне кажется, ты что-то там увидел.

— Византий, — поделился Чарльз. — Пытался разглядеть константинопольские стены.

— Вот как. Ты бы его отсюда не увидел. Нет, правда, ты не смог бы разглядеть.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.