Раз солдат, два солдат...

Силверберг Роберт

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Раз солдат, два солдат... (Силверберг Роберт)

Наверное, он оказался на небесах. Во всяком случае, уж точно не в Испании и вряд ли — в Перу. Он как будто парил, плыл в пустоте. Высоко над ним раскинулось золотистое небо, а далеко внизу колыхалось туманное море белых облаков. Его руки и ноги свисали в бездонную пропасть, словно он был безвольной тряпичной куклой. От такого зрелища к горлу подступила тошнота, но в желудке было пусто. Он вообще чувствовал себя совершенно пустым, словно сотканным из воздуха. И не было застарелой боли в колене, и прошло постоянное жжение в руке, куда угодила короткая индейская стрела — еще давно, на берегу жемчужного острова к северу от Панамы.

Было такое ощущение, что он родился заново: хоть ему все те же шестьдесят, но тело освободилось от всех болезней и бесчисленных ран, да и сам он почти освободился от тела.

— Гонзало? — позвал он. — Эрнандо?

Ему ответило лишь неясное слабое эхо. А потом вновь стало тихо.

— Матерь Божья, я умер?

Нет. Нет. Он никогда не мог представить, что такое смерть. Конец всех стремлений? Место, где ничто не движется? Безбрежная пустота, бездонная пропасть? Значит, вот это место, где он сейчас оказался, и есть смерть? Он не мог ответить на собственный вопрос. Нужно было спросить у святых отцов.

— Эй, слуга, где мои священники? Слуга!

Он поискал глазами мальчика-слугу. Но увидел только ослепительные световые спирали, со всех сторон убегающие в бесконечность. Это было красиво, но жутковато. Тяжело отрицать, что ты умер, если вот так паришь в царстве воздуха и света. Умер и попал на небеса. Да, это небеса, конечно же, конечно! А что же еще, если не Царствие Небесное?

Значит, и вправду, если не пренебрегал мессой, и преданно хранил Христа в своем сердце, и верно Ему служил, то избавишься от грехов, будешь прощен и очистишься. А раньше он в этом сомневался… Но все-таки он еще не был готов умереть! Мысль об этом была отвратительной и приводила в ярость. Столько еще надо сделать. Он даже не мог припомнить, что болел.

Он осмотрел себя в поисках ран. Да нет, никаких ран. Ни одной царапины. Странно. Он снова обвел взглядом окружающее. Он был здесь один. И никого другого — ни слуги, ни родного брата, ни Де Сото, ни священников. Вообще никого.

— Брат Маркос! Брат Висенте! Вы меня слышите? Черт возьми, где вы? Матерь Божья! Пресвятая Дева, благословенная среди жен! Черт возьми, брат Висенте, скажи мне… скажи мне…

Его голос был каким-то странным: слишком искаженным, слишком зычным, совсем чужим. Слова давались с трудом, и с губ его слетало что-то искореженное и изувеченное. Это был не хороший испанский, на каком говорили в Эстремадуре, а нечто смехотворное, напоминающее щегольское лопотанье Мадрида, а то и мягкий говорок Барселоны. А его речь сошла бы даже за португальский — так жестко и грубо он привык бросать слова.

Он произнес осторожно и медленно:

— Я правитель, генерал-капитан Новой Кастилии.

Получилось ничуть не лучше — жалкое бормотание.

— Наместник… Верховный судья… Предводитель конкистадоров…

Из-за странного нового говора его титулы звучали как оскорбления. Он стал каким-то косноязычным и даже взмок от усилий правильно выговаривать слова. Он прикоснулся ко лбу, чтобы вытереть пот, пока тот не залил глаза, и ему показалось, что лоб совершенно сухой. Хотя он вообще не был уверен в том, что почувствовал собственное прикосновение.

Он набрал в грудь воздуха и прокричал:

— Я Франсиско Писарро! — Слова вырвались из него, словно поток, проломивший непрочную дамбу.

И эхо вернуло слова, гулкое, грохочущее, насмешливое:

«Франтитко… Питарро…»

Ну вот, снова. Его собственное имя было по-дурацки искажено.

— О великий Боже! Святые и ангелы!

Новый поток искаженных звуков. Он ничего не мог произнести так, как надо. Он никогда не был сведущ в искусстве чтения и письма, а теперь, похоже, его лишили и умения правильно говорить. А действительно ли это небеса, озаренные божественным сиянием? На язык его наложили заклятие. Наверное, какой-то бес вцепился в язык своими когтями. Значит, это ад? Такое красивое место — но все-таки ад?

Он пожал плечами. Рай или ад — какая разница? И начал постепенно успокаиваться, смиряться и приглядываться. Он уже давным-давно понял, что ничего не добьешься злобой на неизбежное и еще меньше — паникой перед неизведанным. Он оказался здесь, и только это было важно. Какая разница, где именно, главное — найти тут себе пристанище. Но только не висеть в пустоте.

Ему уже доводилось бывать в преисподних, преисподних поменьше, на земле. На голом острове Галло, под палящим солнцем, где из еды были только крабы, чей вкус похож на собачье дерьмо. В жутком болоте в устье Виру, где дождь лил рекой, а острые ветки деревьев могли проткнуть насквозь, как шпаги. В горах, по которым он шел со своим отрядом, где снег был обжигающе холоден, а воздух при каждом вдохе резал горло, как кинжал. Он выжил там, где было гораздо хуже, чем здесь. Тут не было боли и не было опасности. Только успокаивающий свет и непривычное отсутствие каких бы то ни было неприятных ощущений.

Он двинулся вперед. Он шел по воздуху.

«Вот, полюбуйтесь, — подумал он, — я иду по воздуху!»

И повторил вслух:

— Я иду по воздуху!

И засмеялся над собственным странным произношением.

— Сантьяго! Иду по воздуху! Почему бы и нет? Я же Писарро!

Он крикнул что есть мочи: «Писарро! Писарро!» — и подождал, пока отзовется эхо.

«Питарро… Питарро…»

Он засмеялся и продолжил путь.

Таннер сидел, подавшись вперед, в большой сверкающей сфере — лаборатории визуализации на девятом этаже и смотрел, как в центре расположенной поодаль голокамеры степенно вышагивает и прихорашивается маленькая фигурка. Лу Ричардсон согнулся рядом. На руки он натянул информационные перчатки для передачи команд в сеть. Казалось, он даже не дышал, чуть ли не полностью слившись с сетью.

«Это на него похоже, — подумал Таннер. — Полное погружение в поставленную задачу».

Таннер мог только позавидовать Ричардсону — они были очень разными. Ричардсон буквально жил программированием и ничего другого не замечал. Программирование было его всепоглощающей страстью. Таннеру никогда до конца не удавалось понять людей, ведомых великими страстями. Ричардсон был чем-то наподобие мостика в прошлую эпоху, когда все в мире действительно имело значение, когда верилось в то, что твои стремления действительно к чему-то приведут.

— Как тебе латы? — спросил Ричардсон. — Думаю, хороши. Мы создали их по старинным гравюрам. У них и впрямь особый стиль.

— В самый раз для тропического климата, — ответил Таннер. — Чудесный жестяной костюм и шлем под стать.

Он закашлялся и раздраженно поерзал в кресле. Демонстрация длилась уже полчаса, и пока не появилось ничего хоть сколько-нибудь стоящего — только крохотное изображение бородатого человека в испанских латах, расхаживающего туда и обратно по светящемуся полю. Таннер начинал терять терпение.

Казалось, Ричардсон не заметил ни резкости в голосе коллеги, ни его нетерпеливых движений. Он продолжал вносить коррективы. Ричардсон был невысок, аккуратен и щепетильно относился к одежде и тому, как он выглядит. У него были светлые, словно выцветшие, волосы, бледно-голубые глаза и тонкие, как ниточки, губы. Таннер чувствовал себя неуклюжей громадиной рядом с ним. Теоретически Таннер руководил исследовательскими проектами Ричардсона, а на практике позволял тому делать все по собственному разумению. Но на этот раз, пожалуй, придется его немного обуздать.

Это была уже двенадцатая или тринадцатая демонстрация Ричардсона с того времени, как он начал свои забавы с историческим моделированием. Все предыдущие так или иначе окончились неудачей, и Таннер полагал, что та же учесть постигнет и эту. И вообще, Таннер начал разочаровываться в проекте, который сам же когда-то одобрил. Все сложнее было поверить, что вся эта возня принесет хоть какую-то пользу. Почему группе Ричардсона вот уже несколько месяцев позволяют тратить на нее столько времени и средств из бюджета лаборатории? Какую ценность этот проект может составить хоть для кого-нибудь? Где можно применить его результаты?

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.