Абджед, хевез, хютти... Роман приключений. Том 4

Адалис А Е

Серия: Путешествия, приключения, фантастика [74]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Абджед, хевез, хютти... Роман приключений. Том 4 (Адалис А)

POLARIS

ПУТЕШЕСТВИЯ ПРИКЛЮЧЕНИЯ • ФАНТАСТИКА LXXIV

А. Адалис, И. Сергеев

АБДЖЕД, ХЕВЕЗ, ХЮТТИ…

Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х годов

Том IV

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Глава первая

ЛЕГЕНДА

Верблюд поглядел искоса гордым, мохнатым глазом. Козодоевского снова рвало. За двенадцать дней перехода он не мог привыкнуть к килевой качке. Сережа, раскуривая зеленоватую махорку и вставившись невидящими главами на знакомое зрелище, продолжал говорить терпеливо и зло:

— Да, зачем мечтать об Африке, когда собственная Африка под рукой? Ты мираж видел? — Видел. Тигра видел? Видел? Ты сейчас скажешь, что не видел тигра, но это ложь. Джелал свидетель. Джелал!

Черноглазый мальчик со скошенным подбородком и живыми бровями застенчиво улыбнулся.

Сережа настаивал:

— Надеюсь, ты не жалеешь, что мы использовали отпуск таким образом? Не жалеешь? Боря, а, Боря!

Козодоевский икнул и втянул в себя новый приступ рвоты. От природы он был обидчив, хрупок и привержен к литературе. Его дружба с Сережей измерялась беспричинной симпатией к последнему всех встречных и поперечных.

На сей раз Козодоевского проняло:

— Вы несправедливы. Если бы вас рвало, я бы вел себя иначе! Что касается верблюдов, они страшны, как химера. Я уже говорил вам, что верблюд — помесь облезшей проститутки с доисторическим чудовищем. Вы хотите признанья, что я их боюсь? Да, боюсь! Нате, режьте меня!

— Не валяй дурака, Боренька! Никто, братишка, не виноват, что тебя кишка тонка. Поехал — терпи.

Сережа отошел в сторону и, заслонив глаза рукой, вгляделся в смутный, пересыпающийся воздух.

Двенадцать дней по бледной горячей земле, под низким солнцем! Серый Гиссарский хребет, верблюды, будто слепленные из древней земли — Шахрисябз, Якка-баг, Хайдар, — глаза усталые от песчаных бризов; на остановках тростанковые навесы караван-сараев, древний черномазый народ с дребезжащими дюторами, с розовой розой за ухом и вечной пиалой у рта… А дальше — смутная, как воздух, неизвестность и чертовщина, вроде той, что пишет Козодоевский, только лучше…

Сзади Сережи раздались высокие гортанные крики погонщика. Джелал помог встать первому верблюду, зажурчавшему, как лошадь селезенкой, остатком воды в бурдюке. За первым, кряхтя и подламываясь, вздернулись второй и третий. Под шеей у каждого болтался медный, позеленевший по краям колокол. В песчаной тишине прошел мягкий, нестройный звон — волнующий и усыпительный. Караван тронулся.

До ближайшего караван-сарая оставалось около четырех часов. Козодоевский, утомленный рвотой и мерным качанием верблюда, сидел с закрытыми глазами, мысленно перебирая слова новых стихов:

«Песок… прохлада… вечереть… Болезнь… восток. Тамерлан — померла… мазар — сказал… Гималаи»

— Гималаи-то продолжение Гиссарского хребта, а, Боря? — вдруг спросил Сергей.

— Что? — Козодоевский вздрогнул.

— Гималаи-то продолжение Гиссарского хребта, а?

— Отроги, голубчик, а не продолжение. А ты почему знаешь, что я подумал о Гималаях?

— Ничего я не знаю…

Они продолжали путь молча.

Жара в Туркестане спадает быстро и начисто: она точно отсыхает от ладоней, от висков, от подметок, от напряженного и отяжелевшего за день сердца. Серо-желтый закат подернут туманом.

Козодоевскому и Сереже после Москвы все было в диковину. Будь у них командировка — твердое и ударное обязательство — Средняя Азия пришлась бы им по росту: та же работа, та же советская земля. А большой отпуск вынуждает человека наслаждаться и напрягать свою любовь к жизни. Еще месяц тому назад Туркестан казался им чем-то вроде Кавказа, только запущенного и неиспользованного.

Десятки людей ежедневно уезжали в Туркестан и приезжали оттуда; говорили о городах, где по улицам так же гремят трамваи, издаются газеты, где будто бы такая же культура, только с пряным восточным запахом.

Три недели тому назад, в Ташкенте, друзья были не удовлетворены широкими аллеями улиц и черными шарами карагачей — непонятных и прекрасных деревьев; особенно пленяли их на каждом шагу чай-ханы, убранные темно-красными коврами и широкими паласами, с утра до ночи полные народом в пестрых халатах, тюбетейках и чалмах. Раскаленные докрасна базары с небрежными купцами и хитрыми покупателями напоминали кинематографический Восток. В старом городе обдавали теплом слепые лессовые стены, обрывы и лошади. Множество лошадей…

— Ташкент того-с, на вид колониальный город, — соглашались приятели, гуляя по шашлычной Урде между грудами лавчонок, фруктов и фонарей. И им казалось, что таковы же во многом города Британской Индии.

В Самарканде отдых кончился. Потянуло вглубь страны. Они жили в самой гуще мусульманского населения, между гортанных песен, ишаков, неистовых собак и сверкающих голубых развалин. Каждый вечер хозяин чай-ханы играл на дюторе и пел на картавом языке о заманчивых городах.

12-го июня Козодоевский и Сережа снарядились в путь на восточную границу. От Самарканда до Бухары они добрались поездом; от Бухары на Карши, с пересадкой в Ки-таб. Из Китаба в Шахрисябз. Два дня искали путей пробираться дальше. На 3-й день, шляясь по базару, встретили торговый караван — наметили маршрут и тронулись. И когда отъехали от Шахрисябза несколько верст, они поняли, что культура кончается там, где замирают гудки паровозов; и сейчас можно было ожидать решительно всего: тигров, басмачей, землетрясений. Козодоевский ворчал: пользуясь справочниками и чужими рассказами, он сделал бы лучшую книгу о Туркестане, чем в качестве очевидца.

Всю свою жизнь он искал встреч с рассказчиками. Общественная работа кандидата партии утомила его больше, чем полагается.

В караван-сарае, после четырехчасового перехода, он заснул, как мертвый, обычным своим тяжелым, но долгим сном. Сережа пил зеленый чай, прочно расположившись на плоских, жидких подушках; Джелал сбивчиво перебирал струны дютора.

Русские в этих местах — редкость. Караваны с советскими работниками, отправляющимися в Дюшамбе, проходят выше по большой верблюжьей тропе, западнее Куль-Иска-ндера. И разговор хозяина с путешественником заставил навострить уши всех собравшихся под низким закопченным потолком.

Подсело еще двое: один — молоденький с большими выпуклыми главами, лет 20; другой — чернобородый в дорогом парчовом халате.

Старик-хозяин что-то коротко сказал чернобородому.

Чернобородый отполз и передал сказанное внимательно притихшим спутникам.

— А-а-а! — Закачались седые бороды и молодые безусые лица. Кто-то предложил пиалу с зеленым чаем.

Сережа знал: отказаться — обидеть. Взял в правую руку к груди, сказал «рахмат».

Раздался довольный смех.

— Ой, якши, русс, якши-ака!

Знакомство было завязано.

— А, сдалека едит? А?

Пораженный Сережа обернулся и поглядел на говорившего по-русски.

Чернобородый улыбнулся.

— Вы знаете русский язык?

— Да. Я жил Россия. Торговал. Магазин был в Китабе. Сейчас Дюшамбе ехал. А вы куда?

— Да тоже я Дюшамбе.

— Одна?

— С товарищем.

Чернобородый вопросительно поглядел вокруг.

— Он сейчас спит во дворе, — пояснил Сережа.

— A-а. Усталя. Жарко — ой-ой-ой. Жарко!

— Да.

— Ничего. Отдыхал будет — здоров будет. А зачем в Дюшамбе ехал? Плохо жарко. Яман-йол (плохая дорога).

— Ну, ерунда, хорошо. Два дня — и там будем. Посмотрим — и дальше.

— А куда?

— Пока не знаем.

— Нет. Дюшамбе — нехорошо. Жарко. Была в Искандер-Куль?

— Нет, не были. А что, интересно?

— Да, хорошо. Большой вода. Там ты пондравин.

Алфавит

Похожие книги

Путешествия, приключения, фантастика

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.