Тринадцать сеансов эфиризации. Фантастические рассказы

Павлов Николай Д

Жанр: Научная фантастика  Фантастика  Прочие приключения  Приключения    2014 год   Автор: Павлов Николай Д   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Тринадцать сеансов эфиризации. Фантастические рассказы ( Павлов Николай Д)

POLARIS

ПУТЕШЕСТВИЯ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ФАНТАСТИКА XLI

Николай Павлов

ТРИНАДЦАТЬ СЕАНСОВ ЭФИРИЗАЦИИ{1}

Фантастические рассказы

ТЕОРИЯ ДОКТОРА КОЩУНСКОГО (Городская легенда)

Предания о сверхъестественном и рассказы о легендарных событиях не составляют исключительной принадлежности далекого прошлого, но существуют и в наше прозаическое время. Средневековые легенды Карла Великого и Роберта Дьявола{2} сменились, с течением времени, легендой Наполеона. Все писатели, разрабатывавшие легенды — Шлегель, Гердер, Вальмаркэ{3}, Мори, а равно Гете и Виктор Гюго — черпали сказания не только из средневековых, но и из значительно позднейших источников, доходящих, в иных случаях, даже до половины текущего столетия. Легенды, которые пересказываются в разных местностях России, часто также относятся к настоящему, как и к прошлому. Множество таких легенд и преданий, описывающих то, что совершилось на народной памяти, идет толпой вдоль бесконечных берегов Волги, теснится в ущельях Дагестана, грезится потомкам храбрых чеченцев и передается из рода в род у татар, самоедов, якутов, чувашей и зырян.

По самому свойству своему, легенда селилась всегда под тенью густых, вечнозеленых лесов, ютилась на пустынных горных вершинах и населяла печальными призраками высокие и неприступные замки отжившего прошлого. Старинные русские легенды, в свою очередь, имеют местом действия или темные дубравы Волыни, в непогожий осенний вечер, или берега зачарованного «стодола» в Малороссии, в яркую лунную ночь, исполненную таинственной поэзии, или печальные снеговые пустыни, засыпаемые метелями и буранами.

Таким образом, все эти рассказы, полные тайны и очарования, по-видимому, сторонятся от больших городов, где нет простора для фантазии и приволья для чувства. Призракам легенды тесно в узких улицах города, и таинственный ропот предания бессилен бороться с шумом и гамом городской жизни. Однако, это не совсем так. Города имеют свои легенды, и эти «городские легенды», исполненные мрачного смысла, толпами блуждают по узким, лишенным света и воздуха улицам, спускаются в убогие подвалы, заглядывают на чердаки и наполняют своими бледными призраками роскошные, ярко освещенные чертоги.

Одна из таких «городских легенд» и является предметом настоящего рассказа.

I

Во второй половине семидесятых годов, в столичных, а за ними и в провинциальных городах было замечено странное движение, охватывавшее все классы городского населения. Движение это коснулось, между прочим, и большого университетского города N. Начиная с мелкого мещанства, проводившего целые дни на одной из окраин города, перед домом, в котором было «нечисто», и кончая довольно большим кружком профессоров местного университета, занимавшимся исследованием явлений мантевизма{4}, гипнотизации и спиритизма, — весь город был одержим манией таинственного, неисследованного и непостижимого. Под впечатлением фантастических россказней, в чрезвычайном обилии циркулировавших по городу, были смущены и настроены на нервический тон сверхъестественного даже такие лица, которые были чужды области таинственного едва ли не в большей мере, чем чужды этой области домашние животные этих лиц. Мелкие лавочники, возвратясь домой, на лоно своих семейств, с немалым смущением передавали содержание городских толков про нечистую силу, забравшуюся в дом сапожника, по Глухой улице и, несмотря на совокупные усилия пристава, его помощника, шести околоточных и одиннадцати городовых. не желающую оставлять излюбленного ею дома. Городские кумушки прибавляли при этом, что, благодаря столь неуместному и даже противозаконному пребыванию нечистой силы в доме, исконные обыватели его принуждены были искать себе другого пристанища. Полицейские протоколы, в свою очередь, надлежащим и вполне форменным, хотя и недостаточно грамотным образом, «удостоверяли о разбитии» всех до единого стекол в окнах злосчастного дома. Мелкий чиновный люд забросил, в это время, не только свой вечный преферанс, но и только что входившую тогда в моду игру в винт, чтобы посвящать свои досуги продолжительному сиденью вокруг стола, в чаянии его движения и стуков. Многие из этих двигателей науки или, вернее, двигателей стола предъявляли довольно странные претензии к силам, одухотворяющим безжизненную «столешницу». Так, один очень старый и совершенно выцветший чиновник держал над столом свои растопыренные пальцы до полного их одеревенения, в твердой решимости выведать когда-нибудь от «духа» действительное средство от геморроя. В таком же роде были и соображения многих спириток описываемых кружков городской «интеллигенции». Одна из них тщилась узнать у столешницы способ обворожить судебного пристава при местном окружном суде, молодого человека, расторопного до такой степени, что, считаясь постоянно женихом той или другой избранницы своего сердца, он, в течении целых десяти лет, с успехом выдирался из уз Гименея. Другие спиритки не задавали столешнице столь сложных задач и соглашались удовольствоваться лишь перечислением цифр того выигрышного билета, на который должен пасть, в грядущий тираж, выигрыш не меньше 75 тысяч. Для многих, впрочем, сеансы спиритизма являлись лишь средством провести несколько вечерних часов в близком и приятном общении с молодежью другого пола. Но даже эта веселая и беззаботная молодежь смущалась иногда при слишком явных и энергичных попытках стола завести оживленную causerie{5} с присутствующими испытателями таинств природы.

Что касается не фальсифицированной, а настоящей интеллигенции города N, то и она, в свою очередь, чутко прислушивалась к новым речам о новых предметах и с интересом отыскивала в столичных газетах, специальных медицинских изданиях и даже в кое-каких заграничных журналах все, что так или иначе, относилось к явлениям гипнотизации, мантевизма, тогда еще не получившего этого названия, и к теории «четвертого измерения», о котором, впрочем, имелось довольно смутное представление, так как многие «испытатели непостижимого» с немалым трудом справлялись даже и с «тремя» измерениями. Интерес этот поддерживался, между прочим, положительными известиями о том, что в рядах пророков сверхъестественного насчитывается немалое число профессоров нескольких, в том числе и столичных, университетов. Что касается до местного университета, постоянно и неизменно дававшего тон городу, то в нем чуть ли не половина всех жрецов науки, да еще, будто нарочно, науки как нельзя более точной, положительной и «естественной», находилась в числе сторонников всего неестественного, очень мало положительного и совершенно неточного.

Исследователи таинственного и предвозвестники будущих знаний нимало не стеснялись исповедовать свою веру, признаваться в своих увлечениях и, вместе с тем, разглашать об удивительных результатах своих опытов. Впрочем, опыты эти, производившиеся в обширных аудиториях университета, были обставляемы всевозможными приспособлениями, совершенно исключавшими всякий обман или даже ошибку. Старые ученые, действительно и не на шутку, призадумывались над своим старым мировоззрением, не будучи в состоянии создать себе нового, и отголоском этого, по-видимому, столь странного волнения в ученых сферах, а также и нелепой сумятицы в уличной жизни, было полно все общество провинциального города N.

II

Увлечения местного общества разделялись, однако, на высших ступенях последнего, далеко не всеми. Как в среде профессоров, так и в среде местной интеллигенции вообще, насчитывалось немало ярых антагонистов фантастического поветрия, охватившего древних и увенчанных лаврами ученых, всех этих математиков, химиков и историков. Самым опасным для этого поветрия, не без основания, считался еще очень молодой, не старше 35-ти лет, но уже стяжавший себе громкую известность в науке своими трудами по физиологии, — известность, успевшую перешагнуть границы государства, — доктор медицины Владимир Яковлевич Кощунский. Этот ярый противник фантастического движения вовсе не думал вступать в какие-либо диспуты с его сторонниками. С большим хладнокровием и неизменной аккуратностью посещая всевозможные собрания и сеансы, он, однако, никогда не следовал примеру своих единомышленников и вовсе не искал признаков фокуса, фальши или обмана там, где их очевидно не могло быть. Вместо споров, он ограничивался сдержанной, но в самой сдержанности злой улыбкой иронии. Он, очевидно, держал за пазухой камень, веский и солидный, который когда-нибудь должен был полететь в ряды его противников. Впрочем, о существовании такого камня можно было пока только догадываться, хотя эти догадки и делались с уверенностью тем большей, что доктор Кощунский с величайшим терпением высиживал на сеансах целые долгие вечера, делая заметки в своей записной книжке и подробно исследуя все детали опыта; он, с видимым интересом, искал всевозможных случаев посещать старые и необитаемые дома, за которыми упрочилась репутация «неблагополучных» и, как говорили, действительно проводил целые ночи в старинных заброшенных склепах, уцелевших кое-где в старом, историческом городе, в опустелых помещичьих хоромах, покинутых своими обитателями, и не брезгал убогими хатами, лишь бы они, хоть по слухам, были облюбованы какими-нибудь «призраками», порожденными, конечно, необузданной фантазией народа и вскормленными его широкой молвой.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.