Теперь нас пятеро

Седарис Дэвид

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Перевод Светланы Силаковой. First published by the New Yorker and translated and published with the permission of David Sedaris © 2013 by David Sedaris.

Братья и сестры Седарисы, по часовой стрелке, начиная с девочки в левом верхнем углу: Гретхен, Лиза, Дэвид, Тиффани, Пол и Эми.

В конце прошлого мая, за несколько недель до своего пятидесятилетия, Тиффани, моя самая младшая сестра, покончила с собой. Жила она в Массачусетсе, занимала комнату в развалюхе в неприветливой части Соммервилла и, как предположил патологоанатом, не менее пяти суток пролежала мертвая, прежде чем ее обнаружили, взломав дверь. Новость добралась до меня в аэропорту Далласа: прозвучала из трубки белого «телефона вежливости» [1] . Поскольку на мой рейс в Батон-Руж уже объявили посадку, а я не очень понимал, что могу предпринять, я вылетел туда, куда собирался. На следующее утро я снова сел в самолет, на сей раз летевший в Атланту, а еще через день вылетел в Нэшвилл. И все это время не переставал размышлять о том, что моя семья становится все меньше и меньше. Всякий знает, что его родители когда-нибудь умрут. Но брат? Но сестра? Казалось, у меня отняли особую примету, которой я радовался с 1968-го, когда в нашей семье родился младший ребенок — мой брат.

«Шестеро детей! — восклицали вокруг. — Бедные ваши родители, как же они с вами справляются?»

В районе, где я вырос, больших семей было много. Каждый второй дом кишел людьми, словно старинное поместье, и я считал, что так и надо, а засомневался лишь во взрослой жизни, когда мои друзья начали обзаводиться детьми. Засомневался и пришел к выводу: один или два ребенка — это в рамках здравого смысла, но больше двоих — возмутительное нахальство. Одна пара, с которой мы с Хью познакомились в Нормандии, иногда приходила к нам на ужин со своей аварийной бригадой из трех малышей. Когда они откланивались, у меня непременно возникало чувство, будто за эти несколько часов над каждой клеточкой моего тела основательно надругались.

Возьмите этих деток, помножьте на два и вычтите кабельное телевидение; вот что свалилось на моих родителей. Однако теперь нас не шестеро, а только пятеро. «А ведь никому и не скажешь: „Раньше нас было шестеро“, — сказал я моей сестре Лизе. — От такой фразы любой остолбенеет».

Мне вспомнилось, как несколько лет назад я познакомился в Калифорнии с одним мужчиной и его сыном.

— У вас и другие дети есть? — спросил я. — Да, — сказал мой новый знакомый. — Трое живы, а дочь, Хлоя, родилась мертвой, восемнадцать лет тому назад.

Помню, я мысленно сказал себе: «Так нечестно». Сами посудите, что я должен был делать с подобной информацией? Тиффани за свою жизнь скопила намного меньше имущества, чем большинство людей к сорока девяти годам (или даже к сорока девяти месяцам). Но завещание она оставила. Распорядилась не выдавать ее тело родственникам, то есть нам, и не пускать нас на гражданскую панихиду. Как сказала бы наша мама: «Вот тебе, забей это в трубку и выкури целиком». Спустя несколько дней после известия моя сестра Эми съездила в Соммервилл со своим приятелем на машине и забрала из комнаты Тиффани две коробки вещей: семейные фотографии (многие были разорваны в клочья), опросники «Ваши замечания и предложения» из местного продуктового магазина, записные книжки, квитанции. Кровать — точнее, матрас, лежавший прямо на полу, — уже убрали, в комнате работал большой промышленный вентилятор. Эми кое-что сфотографировала, и мы, уцелевшие, рассматривали снимки поодиночке и сообща, выискивая ключи к разгадке: бумажная тарелка на комоде, в котором не хватало нескольких ящиков; телефонный номер, накорябанный на стене; коллекция разноцветных палок от швабр: они торчали, как букет камыша, из бочонка, покрашенного зеленой краской.

За полгода до самоубийства сестры я спланировал встречу всей родни в приморском коттедже на острове Эмералд у побережья Северной Каролины. Когда-то наша семья отдыхала там каждое лето, но после маминой смерти мы туда не возвращались — не потому, что разонравилось, просто именно мама всегда организовывала поездку и, что важнее, ее оплачивала. Я нашел с помощью моей невестки Кэти дом с шестью спальнями и небольшим бассейном. Забронировал его на неделю, начиная с 8 июня, субботы; когда мы прибыли, у ворот поджидала женщина-курьер с семью фунтами морепродуктов. Это друзья сделали нам такой презент, в знак сочувствия. «Там и капустный салат есть», — сказала она, вручая нам пакеты.

В прежние времена мы, малышня, толпились у дверей коттеджа, точно щенята у миски, куда должны положить еду. Едва отец поворачивал ключ, мы влетали в дом, спеша застолбить за собой комнаты. Я всегда выбирал самую большую, окнами на океан. Только-только начну распаковывать вещи, и тут входят родители и объявляют, что это их комната. «Слушай, кем ты себя возомнил, а?» — спрашивал отец. И меня ссылали в так называемую «комнату горничной». В сырую пристройку на цокольном этаже. А точнее, в пространстве между высокими сваями, на которых держался дом. Там же, под дом, мы ставили машину. Ни в одном коттедже не было внутренней лестницы, которая соединяла бы «комнату горничной» с остальными. Мне приходилось выходить наружу, подниматься на крыльцо и, как правило, стучаться в запертую дверь, словно нищему, который надеется на милосердие. — Тебе чего? — спрашивали сестры из-за двери.

— Хочу войти. — Как странно, — говорила Лиза, старшая, остальным (они собирались вокруг нее, точно вокруг учительницы). — Вы ничего не слышали? Мне показалось, кто-то тихонько скулит… Чей это может быть голос, очень интересно? Это рак-отшельник так скулит? Или морской слизняк, мелкий такой?

Обычно в нашей семье трое старших детей объединялись против троих младших. Лиза, Гретхен и я помыкали остальными, точно слугами, и жили припеваючи. Но на острове все правила отменялись, разве что верхний этаж противостоял нижнему, то есть все объединялись против меня. На сей раз жилье оплачивал я, а значит, лучшую комнату я приберег для себя. В соседнюю вселилась Эми, по другую сторону от нее обосновались наш брат Пол, его жена и их десятилетняя дочь Мэдди. Так заполнились все комнаты с видом на океан. Остальные приехали позже и довольствовались остатками. У Лизы и отца окна выходили на улицу. Комната Гретхен, тоже окнами на улицу, была обставлена с расчетом на паралитика. С потолка свисали электрифицированные лебедки. Они служат, чтобы приподнимать или опускать на кровать тело, на которое надета специальная «сбруя». «Комнаты горничной» тут не было: для этого коттедж, как и все соседние, был слишком новый и навороченный. Дома на сваях — местная традиция, но теперь их все чаще реконструируют — устраивают внизу стандартные цокольные этажи. У каждого коттеджа по-прежнему есть свое особенное имя — непременно пляжной тематики. И покрашены дома в веселенькие пляжные цвета. Но после 1996-го, когда на побережье обрушился ураган «Фрэн», остров стали застраивать в стиле обычного пригорода: возводят этакие особняки, преимущественно трехэтажные. Наш коттедж оказался огромным и просторным. Кухонный стол — на двенадцать персон, целых две посудомоечные машины. Картины на стенах — сплошь маринистика: волны, маяки, да непременные буковки «V» — стенограммы полета чаек — на небосклоне. В гостиной висело изречение, вышитое крестиком: «Старые дайверы не умирают: они просто склеивают ласты». Рядом висели часы с круглым циферблатом без цифр. Точнее, цифры громоздились вперемешку внизу циферблата — словно отклеились. А выше шла надпись: «Да какая разница!»

Эта фраза к нам прицепилась: если кто-то спрашивал: «Который час?», — мы отвечали: «Да какая разница!»

За день до нашего приезда на море газета News & Observer, выходящая в Роли, напечатала некролог Тиффани. В тексте, написанном Гретхен, сообщалось, что наша сестра тихо скончалась у себя дома. Как будто умерла она от дряхлости и в собственном доме. Но что тут еще напишешь? На сайте газеты появились комментарии читателей; один написал, что Тиффани частенько заходила в видеопрокат в Соммервилле, где он работал. Когда у него разбились очки, она подарила ему другие, с помойки, где собирала материалы для своих коллажей. А еще, написал он, подарила ему журнал «Плейбой» 1960-х годов с фотосессией «Сладкоголосая попка юности».

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.