Ночь над землей

Седарис Дэвид

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Ночной самолет в Париж вылетает из Джей-эф-кей в семь вечера, а в аэропорту де Голля приземляется на следующий день, в восемь сорок пять утра по французскому времени. Между взлетом и посадкой — недолгая пародия на вечер: разносят ужин, собирают пустые подносы, а через четыре часа наступает время завтрака. Смысл в том, чтобы обмануть свой организм: внушить ему, будто ночь длилась положенный срок, жалкая неглубокая дрема была полноценным сном, ты уже отдохнул и теперь заслуживаешь своей порции омлета.

Чтобы придать этой лжи еще большую убедительность, многие пассажиры укладываются спать по всей форме. Я смотрю, как они выстраиваются в очередь перед туалетом: одни — с зубными щетками, другие — в шлепанцах, третьи — в размахайках, похожих на пижамы. Медлительное шарканье их ног придает всему самолету сходство с больницей: темные проходы — больничные коридоры, стюардессы — медсестры. А чуть только ты покидаешь эконом-класс, больничный дух начинает чувствоваться еще сильнее. В носовой части, где кресла раскладываются почти параллельно полу, на манер кроватей, лежат и стонут под одеялами заласканные пассажиры. Серьезно, я часто слышал, как сотрудники авиакомпаний называют бизнес-класс реанимацией, потому что клиенты требуют к себе неусыпного внимания. Им хочется получить все, что полагается птицам еще более высокого полета в первом классе, вот они и ноют не переставая — надеются на повышение в ранге.

У компании, которой я обычно летаю из Франции в Штаты и обратно, классов всего два: эконом и то, что в ее классификации называется бизнес-элит. В бизнес-элит я впервые попал, когда отправился в Штаты в рекламное турне своей книги, — издательство оплатило мне билет в оба конца. «Да что вы, — уговаривал я их, — это уже лишнее». Мне было неловко проходить на посадку «в первую очередь», хотя, когда в самолете мне принесли тарелку подогретых орешков, мое сердце начало смягчаться. Не сразу привыкаешь к тому, что тебя балуют. Стюардесса обращается ко мне «мистер Седарис», и я уже переживаю: печально, что она вынуждена зазубривать мое имя, а не номер телефона своей внучки, например. Впрочем, в этой авиакомпании все любезности выглядят весьма естественно, по крайней мере, по прошествии времени.

«Позвольте принести вам какой-нибудь напиток к этим теплым орешкам, мистер Седарис», — предложила женщина, которая меня обхаживала. И это в то время, когда пассажиры эконом-класса только шли на свои места. Мимоходом они косились на меня точно так же, как я сам — на какой-нибудь лимузин с раскрытой дверцей. В лимузине непременно ожидаешь увидеть кинозвезду или, самое малое, человека, который одет шикарнее тебя, но всякий раз это оказывается неряшливо одетый невесть кто. И тогда в твоем взгляде читается: «Что б тебя, Неряшливо-одетый-невесть-кто, стоило ради тебя головой вертеть!»

Сколько я потом ни летал этой компанией, пассажиров бизнес-элит всегда сажали вместе, но в ту ночь нас в самолете разделили пополам: четыре ряда — в носовой части и два — в хвостовой. Стюардесса заверила всех в моем отсеке: хотя формально мы сидим сзади, ошибочно считать, что это хвост. У нас те же права и привилегии, что и у пассажиров впереди. И все же я не мог подавить в себе ощущение, что за ними как-то больше ухаживают.

По пути в Нью-Йорк я оказался рядом с бородатым французом, который вскоре после взлета принял какую-то таблетку и отключился до самой посадки. А на обратном пути место рядом со мной пустовало. Но продлилось это недолго. Минут через тридцать после вылета стюардесса преклонила колени в проходе у моего кресла и спросила, не окажу ли я ей одну любезность (в бизнес-элит выражаются именно так). «Позвольте спросить, мистер Седарис, не окажете ли вы мне одну любезность?»

Я на манер бурундука — рот у меня был набит теплыми орешками — склонил голову набок.

«Там, впереди, у меня летит один пассажир. Он плачет, и это раздражает окружающих. Позвольте спросить, вас не затруднит, если мы пересадим его к вам?»

Стюардесса была светловолосая и сильно накрашенная. На шее у нее висели очки на цепочке: когда стюардесса указала на пустое кресло у иллюминатора рядом с моим, я почувствовал приятный запах — кажется, домашнего овсяного печенья. «По-моему, он поляк, — проговорила она шепотом. — Я хочу сказать, он, кажется, из Польши. Это страна».

«Речь идет о ребенке?» — спросил я. Стюардесса покачала головой. «Он пьян?» — продолжал я расспрашивать, хотя ответ никак не повлиял бы на мое решение. Просто было любопытно.

Она вновь покачала головой. «У него только что умерла мать, он летит на похороны». — «Значит, люди недовольны, что он плачет по своей умершей матери?» — «Именно», — сказала она мне.

Я где-то читал про одного пассажира первого класса, который пожаловался стюардессе и, если я правильно помню, пригрозил подать в суд, потому что его незрячий сосед летел со своей собакой-поводырем. Нет, аллергии на собак у него не было. Лабрадоры-ретриверы на улице его не раздражали. Просто он не для того заплатил несколько тысяч долларов за билет, чтобы сидеть рядом с собакой, — по крайней мере, так он аргументировал свою позицию. Его случай показался мне высшим проявлением человеческой гнусности, но этот был вполне сопоставим

Я сказал, что он, конечно же, может сюда пересесть, и стюардесса растворилась во мраке, а несколько минут спустя вернулась вместе со скорбящим.

«Спасибо вам», — произнесла она одними губами.

А я ответил: «Не за что».

Поляку было, наверное, лет сорок пять, но он казался старше, совсем как люди из поколения моих родителей. То ли иноземная кровь, то ли избыток ответственности отняли у него тот затяжной подростковый возраст, которым в наши времена наслаждались его американские ровесники, и потому его лицо, несмотря на отсутствие морщин, выглядело старше моего — видно, им больше пользовались. Глаза у него были красные, распухшие от слез, а нос — громадный, какой-то граненый, словно его только что вырезали из деревяшки и даже ошкурить не успели. В тусклом освещении он напоминал затейливую, ручной работы сувенирную пробку для бутылки — добряка-крестьянина или благодушного выпивоху: дерни за веревочку, и он учтиво приподнимет свою шляпу. Устроившись в кресле, он уставился в темный иллюминатор. Потом закусил нижнюю губу, закрыл лицо своими удивительно крупными руками и начал навзрыд всхлипывать. Я подумал: надо бы что-нибудь ему сказать, но что? И в какой форме? Пожалуй, лучше не ставить его попусту в неловкое положение — притворюсь-ка я, будто он вовсе не плачет. По сути, буду его игнорировать. Так я и поступил.

Ужинать поляк не пожелал, молча покачав в воздухе своей макси-лапой, но, нарезая курицу в кляре с пряными травами, я чувствовал на себе его взгляд — скорее всего, он гадал, как в такой момент кто-то может жить обыденной жизнью. Те же чувства испытал и я, когда умерла моя мать. Хоронили ее днем в субботу, в ноябре. Даже для Северной Каролины день выдался необычно теплый, и на обратном пути из церкви мы проходили мимо людей, которые, как будто ничего не случилось, возились у себя в палисадниках. Один парень вообще разделся до пояса. «Ну это совсем ни в какие ворота!» — сказал я моей сестре Лайзе и даже не вспомнил о тех похоронных процессиях, которые до этого попадались мне самому на протяжении многих лет, — попадались, а я, несмотря ни на что, смеялся или кидался камнями в дорожные знаки, или пытался встать во весь рост на велосипеде. А теперь сижу тут и ем, и ничего: вообще-то вкусно. Главное преимущество этой авиакомпании — мороженое на десерт после ужина. Ванильные шарики уже в вазочке, а чем посыпать, выбираешь сам из великого множества вариантов. Я заказываю карамель и толченые орешки, и стюардесса при мне накладывает их ложкой.

«Мистер Седарис, вам подливки достаточно или еще добавить? — спрашивает она. — А взбитых сливок точно не хотите?» Прошло много лет, прежде чем я набрался отваги и попросил добавки, а когда попросил, почувствовал себя полным кретином: «Как вы думаете, э-э… в общем, можно ли мне взять еще одну порцию вот этого?»

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.