Детство в Ланкашире

Бейнбридж Берил

Жанр: Современная проза  Проза    1986 год   Автор: Бейнбридж Берил   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Детство в Ланкашире (Бейнбридж Берил)

После всех перипетий отец, в конце концов, стал коммивояжёром. Нет, он не разъезжал с образцами и каталогами, не стучался в каждую дверь, но при этом оставался коммивояжёром. Дальше Ливерпуля, примерно в двадцати километрах от нас по железной дороге, он не ездил. Все свои дела отец обсуждал в ливерпульском пабе «Карнарвон Касл», который был для него чем-то вроде конторы. В этом пабе отец договаривался о продаже краски или металлолома. Какое-то время он работал на фирму, изготовлявшую сейфы. В город он одевался щёголем: костюм в полоску, фетровый котелок, туфли, начищенные до блеска. Дома отец носил мундир ополченца гражданской обороны, из тех что носили во Вторую мировую войну. На узкую голову нахлобучивал чёрный берет. В те дни, когда отец не делал уборку, он садился к столу и подсчитывал что-то, исписывая тыльную сторону дешёвых конвертов из коричневой бумаги.

По пятницам он оставался дома и работал по хозяйству. Стоя на коленях, он скрёб кухонный пол. Делал он всё это с горячностью и раздражением, ворча, что, мол, занимается не мужским делом. В ответ мать частенько посылала его к чёртовой матери, а он всегда отвечал, что в один прекрасный день навсегда уйдёт от чёртовой матери. С тряпкой или щёткой в руках он был одновременно похож на генерала Монтгомери и Мамашу Райли из популярной в те времена музыкальной комедии.

Всё главное в жизни отца произошло ещё до моего рождения. В 14 лет он плавал юнгой на парусном судне в Америку. По крайней мере, он так говорил. Потом возил первые партии спичек в Берлин, торговал алмазами в Голландии, почему-то жил в Дублине, когда там заварилась каша. К тридцати годам он кое-чего добился. Занимался фрахтовкой судов, продавал хлопок и недвижимую собственность. Все двери перед ним были открыты. С гвоздикой в петлице он важно и гордо, как знаменитый танцор Фред Эстер, поднимался по ступенькам великолепной хлопковой биржи в Ливерпуле, а когда входил в солидный портал пароходной компании «Белая звезда», могущественные дельцы учтиво раскланивались с ним. Так он говорил. Но жизнь взяла своё. Для нас и для него самого было загадкой, куда же делся тот счастливчик, плывший под белоснежными парусами.

Уже после того, как отец умер, я думала о нём как о горемыке и неудачнике. Но в детстве мне так не казалось. Была такая песня, популярная во время войны — мама обычно распевала её, когда протирала тряпкой мебель:

Когда его положат в гроб, Мы будем прыгать и плясать, Всем поцелуи раздавать, Когда его положат в гроб.

Песня была про Гитлера, но я почему-то считала, что она об отце. Однажды, когда мать подвернула лодыжку и отцу пришлось позвонить врачу, он пришёл в ярость из-за смятых простынь. Перевязав ей ногу мокрым бинтом, он отнёс её, как ребёнка, наверх, но при виде скомканного постельного белья буквально пришёл в ярость. «Ты хочешь, чтобы врач решил, что мы живём в трущобах?» — кричал он, выдёргивая простыни из-под её опухшей ноги. Ей пришлось скакать по комнате, искать наволочки и менять покрывало.

Он всегда оставался верен себе. Для взрыва хватало малейшей искры: оценки политической ситуации, глазка на картофелине, пропавшей запонки для воротничка. В мгновение ока сдержанный и вполне обходительный человек превращался в чудовище: спина выгибалась горбом, вместо рта ощеривалась пасть. Тогда-то он обзывал мать грязной шлюхой и сукой, разбрызгивая слова как горячий жир, притаптывая, как зулус, вступивший на тропу войны. Два-три дня после подобного взрыва в каждом его жесте ещё сквозила агрессивность. Он ни с кем не разговаривал, только хлопал дверьми и швырял тарелки. Несколько раз он серьёзно повредил дом. Мать потом говорила всем, что эти повреждения были нанесены ещё в войну.

И если в течение какого-то времени его ярость не прорывалась наружу — отец впадал в тяжёлую депрессию, длившуюся несколько недель. Он слонялся по дому, как пёс, которому надели намордник. Обед мы оставляли ему в миске на лестничной площадке. Придя в себя, под вечер он бывало застенчиво подсаживался к нашему столу. Летом у него подолгу было хорошее настроение. Когда темнело, он слушал радио. Порой катал нас на машине или угощал ужином в курортном городке Саутпорт. Так продолжалось до тех пор, пока мы не забывали, каким он был до заключения мира. Вот тогда что-то или кто-то вновь приводил его в ярость, и он с такой злобой пинал шланг на лужайке перед домом, что шланг ломал розовый куст, или закидывал чайник в стёганом полосатом чехле за забор, прямёхонько в соседскую крапиву. Мы разбегались кто куда, чтобы не попасть под горячую руку.

Укромных уголков в доме было не так уж много. Для четырёх человек дом наш был довольно просторным, но некоторые комнаты предназначались гостям. Гостиная и столовая были чужой территорией, а мы теснились в двух спальнях, хотя всего их было четыре. Разумеется, тюфяки в нежилых комнатах отсырели, покрылись плесенью и лежать на них было невозможно. Мой брат спал с отцом, а я пригревала мать. Я бы не удивилась если бы увидела, как мать поливает тюфяки из лейки: она была готова сделать всё что угодно, лишь бы не спать с отцом. Если брат вставал ночью в уборную, отец кричал ему: «Потуши свет! Не жги попусту электричества!». Это когда у него было плохое настроение. В добром же расположении духа он весело гаркал: «Ну что, сынок, отлил?», и так громко хохотал, что долго не мог уснуть. Тогда он тащился вниз, набросив пальто, и делал себе бутерброд с ветчиной.

Общая комната, которой мы могли пользоваться, — благоразумие подсказывало нам никогда не называть её «гостиной», — была заставлена стульями и столом. Чтобы добраться до своего стула, мне приходилось пролезать под столом. Отец ютился чуть пониже подоконника. Из-за нависавшего приёмника отец всегда сидел сгорбившись. Пищу мы обычно поглощали так поспешно, словно в каждую секунду мог раздаться трубный глас. И по сей день я не мешкаю, когда ем.

Как только мы с братом чуть-чуть подросли, мы начали уходить из дому, потому что в нём нам было тесно. Он ходил в церковь, на лужайку для игры в шары, в молодёжный клуб. Я гуляла в сосновом лесу, у моря. Больше всего мне нравилось, когда с моря дул сильный ветер. Бродя вдоль берега, я всегда находила что-нибудь интересное. Там валялись целые ящики с гнилыми фруктами, апельсинами, грейпфрутами, дынями, распухшими, лопнувшими, разъеденными морской водой; обрубки мяса, завёрнутые в грязное тряпьё, пробуравленные в тёплую погоду личинками мясных мух; или выброшенная на берег медуза, бесстыжая и безмозглая. Иногда мне попадалось что-нибудь жуткое: половина лошади и две собачонки. Собачонок раздуло, их морды покрылись солью, они лежали, оплетённые водорослями.

Когда нас не было, мама обычно сидела наверху и читала книгу, взятую в библиотеке. Если отец буянил, она уходила на вокзал и читала у камина в комнате носильщиков делая вид, будто ждёт поезда. Отец слушал радио или расхаживал в темноте по саду. Много лет спустя, когда я смотрела в театре «Смерть коммивояжёра», я узнала декорации, свет в верхнем окошке и Уилли Ломана — вылитого отца, в забытье ковыляющего по двору, бормочущего что-то про контракты и сделки.

Единственными гостями, приходившими к нам, были мои тётки, Марго и Нелли, и дед и бабка со стороны мамы, мистер и миссис Бейнс. В самый разгар воздушных налётов, чтобы не рисковать, дед и бабушка перебрались к нам. Но спустя два дня ушли. Дед сказал, что предпочитает иметь дело с люфтваффе. Что касается тёток, то из них большим авторитетом пользовалась Нелли, хотя деньги зарабатывала Марго. Матери было наплевать на обеих, потому что они были сёстрами отца.

В Нелли было нечто от мученицы: она ходила в церковь и за покупками. Отца, как только он появлялся, она сразу же укладывала на диван. Она говорила, что мужчины слабее женщин. Тётя Марго была портнихой. В 12 лет её отдали в ученицы женщине, жившей рядом со школой при церкви Эммануэля. Эта женщина и обучила Марго шитью, мастерству метать, кроить и всякому такому. В 13 ей подарили серебряный напёрсток. За швейной машиной она сидела, словно за органом в концертном зале «Зимний сад» в Блэкпуле: нажимала на педаль, опускала голову, будто кланялась, раскачивалась на стуле, а когда орудовала подножкой швейной машины, колени её так и ходили вверх-вниз. Оторвав нитку, она оглядывалась, словно услыхав за спиной аплодисменты.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.