Моя Чалдонка

Хавкин Оскар Адольфович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Моя Чалдонка (Хавкин Оскар)

Памяти брата

Наши дети — всегда граждане

А. Макаренко

1

— Чтоб ты сгинул, идол головастый! Пропади с глаз моих!

Паренек лет тринадцати, выскочив за двери, в одну секунду перемахнул через перила крыльца. Вслед ему полетели стопка книг и тетрадей, перехваченных резинкой, и большой мужской картуз без козырька. Паренек ухитрился поймать и то и другое на лету. Проведя рукой по заросшему затылку и показав язык притворенной двери, паренек завернул за угол и присел на завалинку.

Дверь снова открылась, и на крыльцо вышла высокая, худая женщина в распахнутой телогрейке и сбившемся набок платке.

— Дима! — пронзительно позвала она. — Димка!

Мальчик не отозвался. Женщина махнула рукой и вернулась в дом, сердито хлопнув дверью.

Дима же нахлобучил картуз, сдунул с книг крупицы серой земли и поглядел по сторонам. Холодно и ярко светило осеннее солнце. Словно охотничьи костры, горели багряно-желтые сопки. С южных хребтов набегал ветерок, играя листьями деревьев: пожелтевшими листьями берез и еще зелеными — тополей. Кое-где оборванные ветром листочки скакали по сухой земле бойкими воробьиными, стайками, шуршали, шелестели, перешептывались. Хорошо им — никаких забот, никаких обязанностей: дров не колоть, печки не топить, к урокам не готовиться. Только мчаться себе под ветерочком, не ведая куда — то ли к приисковой площади, то ли к берегу Черного Урюма.

Сегодня Дима опять ничего не сделал по хозяйству, даже воды не поставил вскипятить. Думал, что успеет, и не успел. Мать прибежала на перерыв — голодная, злая, давай хвататься то за чайник, то за топор, то за сковородку: «Где ты опять, апчутка окаянный, прошлялся все утро? Эх, гром тебя расшиби!»

Пятый класс занимается во вторую смену. Дима остался в пятом на второй год. Как это случилось, вспоминать неохота. Сам не заметил, пробегал — и все. Разве он знал, что война будет? Что отца на фронт возьмут? Что мать дом забросит?

Хриплый, протяжный гудок прерывает его мысли — знакомый с детства голос электростанции. Белый пар с силой вылетает из высокой железной трубы и расплывается облачком в синем небе. Сейчас мать сломя голову побежит обратно на базу. Лучше не попадаться ей на глаза. И давно пора Веньку Отмахова вызвать — дело к нему есть.

Дима Пуртов быстро спустился к берегу Урюма, пролетел меж низеньких бревенчатых стаек [1] , меж сараюшек, обитых ржавым железом и кусками выцветшего на солнце толя, и вот он уже в маленьком палисаднике дома Отмаховых.

Здесь, за оградкой, высоченные подсолнухи ссутулились под тяжестью широких и толстых шляпок; тонкохвойные молодые листвянки светились нежной голубизной; среди сухого осеннего разнотравья белели поздние астры.

Дима заглянул в единственное оконце, выходившее в палисадник.

Веня Отмахов сидит за квадратным столиком у самого окошка. Склонив кудрявую голову, он старательно обертывает в газетный лист толстую истрепанную книгу. Слева от Вени лежит груда уже обернутых учебников, справа — старые газеты, полоски и треугольники нарезанной бумаги, большие темные ножницы.

В глубине комнаты на длинном и широком сундуке спит, накрывшись черной овчиной, дядя Яша. Он лежит лицом к переборке, и Дима видит кончик белого уса, крепкий коричневый затылок, длинные серебряные волосы. На табурете, рядом с сундуком, — деревянный протез. Когда-то дядя Яша работал отпальщиком на руднике, подрывал взрывчаткой породу. Замешкался во время взрыва, и ему оторвало ногу. А все равно, и на протезе в тайгу уходит — вон на волчьей шкуре, прикрывшей дощатую переборку, и ружье, и патронташ, и полевая сумка.

Дима, приблизив лицо к окну, тихонько свистнул.

Веня выпрямился, посмотрел в окошко. Оглянулся в сторону спящего, бесшумно положил учебник и тихонечко вылез из-за стола. Сплюснув нос о стекло (нос побелел, как обмороженный), округлив глаза, Веня знаками вопрошал: «Что тебе? Что случилось?»

«Выходи!» — повелительно махнул рукой Дима.

Веня почесал пальцем кудряшки у виска и снова оглянулся на сундук. Овчина мерно подымалась и опускалась. Ночью дядю Яшу подняли стуком в дверь: «Э-гей, плотники! Авария! Драга тонет!» Оказалось, понтон камнем прошибло. Ну, дядя Яша живым манером — на Верхний Стан — пробоину эту дощатым пластырем закрывать. Пока пуда, пока обратно, ночь и прошла! Теперь дядя Яша долго отсыпаться будет.

Веня повесил ножницы на гвоздик у окошка, убрал газетные лоскуточки и стал складывать в сумку тетради и учебники.

За Димкиной спиной кто-то легко и осторожно шорохнулся в траве.

— Чернобоб!

Черный до смоляного блеска песик выпрыгнул из кустов. Припадая на передние лапы и отрывисто, притворно-сердито тявкая, он заплясал вокруг мальчика.

Дима сорвал с головы картуз и перекинул через оградку палисадника:

— Ищи!

Чернобоб почти с места перемахнул метровую изгородь и тотчас вернулся с картузом в зубах. Он курлычисто рычал, притворяясь, что не хочет отдавать находку. Увидев Веню, Чернобоб отпустил картуз и бросился к хозяину.

— Дядя Яша заругает, что без обеда, — проговорил Веня. — Отстань, Чернобоб, довольно!

— Подумаешь, важность — без обеда! — ответил Дима, нахлобучив на голову изжеванный Чернобобом картуз, и дробно щелкнул по Вениной сумке. — Чего глядишь баранухой? Пойдем-ка, скажу кой-чего! Давно собираюсь.

— Ну? — Венины глазки заблестели, но он солидно сказал: — Тогда пойдем.

Мальчишки закоулками, мимо стаек, мимо загородок прошли от реки к глухой кирпичной стене механических мастерских. Лицевой стороной мастерские выходили на Партизанскую.

— Ну, говори же! О чем хотел? — Солидность оставила Веню, и он от нетерпения перескакивал с ноги на ногу.

— Ты вперед скажи: не струсишь?

— Я? Ты что! Хочешь, честное пионерское дам?

— Вот еще! Ты же не пионер!

— Ну и что ж, слово-то крепкое!

— Смотри, Венька, я когда дружу, знаешь, как верю! А уж если продать… — Дима заговорил почти шепотом: — Знаешь. Венька, надоело мне тут. Подамся я отсюдова.

Веня застыл, стоя на одной ноге.

— Куда? Ты что?

— Куда? — Дима моргнул рыжеватыми ресницами. — Знаю — куда! Погоди, идет кто-то!

Дима выглянул из-за угла мастерских.

— Учителки! — с досадой сказал он. — Пусть себе пройдут.

Вверх по Партизанской, к приисковой площади, шли старшая вожатая Тоня Рядчикова и новая учительница арифметики. Тоня — та, как всегда, в синей спортивной блузе, в синих брюках. Спортсменка лучшая в районе! В волейбол когда играет, так мяч подаст — только голову береги. И диск да-алеко бросает. На лыжах хорошо ходит, из малопульки метко бьет… Не идет, а летит, будто против ветра. Тонкая, а крепкая, и волосы, как у мальчишки, коротко остриженные и ничем не прикрыты, хотя и морозец.

Новая учительница одета по-городскому: и жакет и юбка одинаковые — светло-серые, в голубую полоску. Еще туфельки на высоких каблуках и чулочки тоненькие-тоненькие. А сама, хотя и не очень высокая, но собою солидная, волосы длинные — по плечи; идет и встряхивает ими, будто мешают.

— Я бы в-все равно с ним вместе! — Антонина Дмитриевна чуть запиналась. — Я выносливая… Все равно ушла бы, ни за что бы с ним не рассталась! Не верите?

Она остановилась. Остановилась и новая учительница.

Дима сплюнул со злости: стали, загородили дорогу!

— Что же вам помешало? — спросила учительница арифметики.

— Б-брат у меня, Степушка, во втором классе.

«О ком это она? — подумал Дима. — «Все равно с ним вместе ушла бы». И мгновенно сообразил: да, конечно, об Алексее Яковлевиче! Он и Тоня вместе всегда ходили — и в школу и с уроков.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.