О повести г-жи Кохановской «После обеда в гостях» в 16 № «Русского вестника»

Аксаков Константин Сергеевич

Жанр: Критика  Документальная литература    Автор: Аксаков Константин Сергеевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
О повести г-жи Кохановской «После обеда в гостях» в 16 № «Русского вестника» ( Аксаков Константин Сергеевич)

Среди множества повестей, поставляемых в журналы, редко встречаются такие, на которых бы внимание могло остановиться долее того времени, какое нужно на прочтение их. Хотя бы повесть была подписана и известным именем в литературе, – все же заранее знаешь и приемы и направление, раз высказавшиеся, знаешь весь состав повести и даже относительное количество входящих сюда составных частей, – так что никакого труда не стоит тут же разложить химически создание современного сочинителя повестей и романов, потому именно, что это не создание, а состав, сделанный с большою ловкостью и изредка с талантом.

Тем приятнее было встретить неожиданно рассказ, отличающийся от прочих произведений в этом роде. Мы говорим о повести «После обеда в гостях», помещенной в 16 № «Русского вестника» нынешнего года. Эта повесть так замечательна, что мы не можем удержаться, чтоб не сказать о ней несколько слов.

Прежде всего останавливает нас значение содержания самой повести, значение чисто внутреннее, психологическое. Одно уже это содержание обличает в сочинительнице необыкновенную глубину взгляда и понимание нравственного мира. Вот в чем дело. Молодую девушку против воли выдают замуж (случай, к сожалению, нередкий и не нуждающийся в осуждении), и ее душою овладевает ожесточение, ожесточение страшное, безжалостное, свирепое. Душа оцепенела, и молодая женщина равнодушно смотрит на горькие слезы терзающейся матери, только тут понявшей, что она сделала, на мучения мужа. Жалости, сострадания, любви нет места в этой ожесточившейся душе. Когда мать, провожая молодых, стала по обычаю потчевать их блинами и слезы у нее капали на тарелку, – «солоно будет масло, матушка», – говорит ей молодая женщина. Всякий, кому пришлось бы встретить в своем ближнем такое страшное, неподвижное состояние души, как бы схваченной судорогою, как бы застывшей в холодном озлоблении, понял бы, что при таком состоянии, при таком полном исключении любви и добра, – нет той жестокости, перед которою остановился бы человек, нет того раздирающего положения, того сострадания, которое могло бы умилить, подвигнуть на жалость. Это – не раздражение, не увлечение гнетом, это – холодное озлобление, оцепенение души. Понятно, что такое состояние далеко становит человека от учения Христа, ибо это состояние есть исключение любви из души человеческой, а стало быть, и исключение учения любви. Молитва невозможна; она может исполняться лишь наружно, как церковный обряд. Как, с ненавистью в сердце, молить бога, который есть любовь? – «Даже от господа бога отступилась (так рассказывает сама эта женщина в повести)… Не могу я богу молиться, да и не могу, вконец не могу. Стану перед образами, да как положу на себе крест, уж он мне тяжел, тяжел показывается… так я постою и отойду…» Долго цепенела в этом ожесточении молодая женщина, и опять то же божественное учение пришло само к ней, чтобы пробудить в ней чувство любви и открыть затворенный самим человеком путь к своему Спасителю, путь, невозможный без любви. Однажды, сидя у окна, молодая женщина увидала, что под ее окном на завалинке сидит нищая или, лучше сказать, странница; она подала ей милостыню по обычаю, но странница заметила ее горе, заговорила с ней своею простою речью, и слова ее хотя глухо, но отозвались в ее душе. – Лицо это выведено с удивительною мерою, без малейшего усилия и приторности, во что так легко можно было впасть. И вот между молодою женщиною и странницею образовалась тайная связь и шли тихие беседы, которые, хотя не касались самого дела, но, по крайней мере, шевелили душу молодой женщины. Встреча с странницей только потрясла это ожесточение; душа поколебалась, но прежнее состояние еще не прошло. Молодые супруги, прожив с год таким образом, едут к матери. Тут дорогой молодой женщине, в душе которой шла какая-то тревога, захотелось пройтись, и она вышла из повозки; нужно было переходить через плохой мосток; муж хотел поддержать жену, но жена бросилась в сторону от мужа, не удержалась и упала под мосток; она не ушиблась, но муж был объят ужасом и мучением; молодой женщине стало жалко его. Едучи потом на повозке, она взглянула на мужа и в первый раз увидала его страдальческое лицо. Вдруг как бы завеса спала с глаз; послышав прикосновение духа любви, душа вся потряслась, и хлынул поток слез, в котором разрешилось ожесточение. Каков должен быть плач вновь наполнившейся любовию души после такого полного отсутствия любви, после такого страшного ожесточения! Это был великий плач, как выражается в повести сама рассказывающая свою историю женщина. Долго обнимала жена своего мужа, долго не прекращался плач ее. Душа воротилась в мир любви, в человеческое братство. И глубокая взаимная любовь и счастье мужа и жены венчают этот подвиг душевный.

Это событие, совершившееся в душевной глубине, случилось не с развитой, образованной женщиной. Подвиги душевные не нуждаются в аристократии породы или сословия, ни даже в аристократии просвещения или ума. Они совершаются часто в душах людей, стоящих невысоко на лестнице общественного отличия, даже общественного образования. Событие велико, а обставлено такою простою, обыкновенного обстановкою, которая, пожалуй, смутит иного модного читателя. Но это-то нам и нравится; перед нами не светская княгиня, не развитая женщина с притязаниями на глубину понимания, а простая девушка, бедная дворянка, соприкасающаяся с мещанским обществом, Любовь Архиповна. Здесь как бы еще сильнее чувствуешь всю силу самого дела, не объясняемого, не рефлектируемого, не истощающегося во фразах, а являющегося во всей целости и простоте, в рассказе, подчас тривиальном, бедной дворянки, красавицы мещанского круга. Впрочем, едва ли светская дама, если и способна к бездушию, являющемуся вялым плодом долгой, изнурительно пустой светской жизни, может быть способна к такому раскаянию.

Ложна мысль, что будто от положения, от места, занимаемого человеком, зависит великость добра и величие подвигов: общественных, может быть, – но не личных. Как бы ни было низко общественное положение человека, как бы ни был тесен круг деятельности, – для души предстоят все великие вопросы, вся возможность и неизмеримость добра и все величие подвигов, ибо все это есть дело внутреннее, дело духа нашего, для которого везде открыто бесконечное поприще, не знающее внешних стеснений. И тот, который говорит: «Как жаль, что его положение тесно для личной деятельности добра», – говорит неправду и с переменою поприща ничего бы, конечно, не сделал.

Среда, взятая в повести нашей сочинительницею и так прекрасно ею изображенная, сама по себе замечательна; это – мелкое дворянство, граничащее с мещанством. Быт, конечно, испорченный, но в котором, однако, много еще русской жизни. Конечно, это еще не та народная сфера, которою обладает лишь крестьянин, однако влияние ее сильно здесь слышно и дается чувствовать, несмотря на испорченность описываемой сферы. Что в особенности является в этой жизни и что чисто русское явление – это вольная беззаботная жизнь девушки (неотъемлемая, характеристическая черта славянского мира), – и песня. – Мы не разбираем повести, мы пишем только отзыв о ней (не отозваться мы не могли), и потому не говорим подробно о живой картине этого быта, – быта, несмотря на его испорченность, русского, с его глубокими нравственными основами и с его весельем жизни.

Про повесть г-жи Кохановской «После обеда в гостях» мы можем сказать, что это – русская повесть, хотя среда ее и не есть чисто русский быт. Этого не можем мы сказать о повестях г. Григоровича и других, хотя предметом их – крестьянин, который в настоящую минуту один, по нашему мнению, может назваться вполне русским человеком. Но не от предмета художественного произведения зависит принадлежность его к народности, к явлениям народного творчества (без чего не может иметь оно и общечеловеческого значения), а от духа самого произведения.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.