Наташа

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич

Жанр: Русская классическая проза  Проза  Рассказ    1908 год   Автор: Гарин-Михайловский Николай Георгиевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Наташа ( Гарин-Михайловский Николай Георгиевич)

I

– Ничего подобного я не ожидал. Знал, конечно, что нужда есть, но чтоб до такой степени… После нашего расследования вот что оказалось: пятьсот, понимаете, пятьсот, учеников и учениц низших училищ живут кусочками… Это вот те кусочки, – что подают нищим, их, в свою очередь, скупает у этих нищих разного рода рабочий городской люд: всевозможные сторожа, почтальоны, почтовые и телеграфные служители, разная мелкота, получающая в месяц 10, 11, 12 рублей. В среднем семья в пять человек живёт на эти деньги… в сырой, подвальной комнате, – с окошечком наверху, с промозглым до тошноты воздухом и грязью, о какой трудно себе составить представление, если не видел её воочию, – живёт две, три, а то и четыре таких семейки… У детишек нет сапог, нет платья, – верхней одёжи… Что тут можно сделать на наши 800 рублей?! Если бы даже по десяти рублей дать на семью, то ведь и эти деньги в общей нужде и задолженности уйдут бесследно. Может быть, со временем, – но теперь ясно, что с нашими 800 рублями с головой погибнем, если сунемся. Поневоле пришлось ограничиться. Выбрали прямо по жребию 50 детей. Помощь только детям, вырезывая их, так сказать, из остальной семьи. Пусть хоть эти пятьдесят будут: первое – сыты, второе – одеты, третье – обуты. Договорились с сапожником и мастерской для платья: к ним являются с ярлыками дети и им шьют сапоги, ботинки, пальто, штанишки, рубашки, юбки, что там в ярлыке значится. Относительно сытости вот как устроились: у Антона Павловича…

– О-го, Антон Павлович?!

– Да, Антон Павлович, – в его приюте оказалась старая кухня: он велел её побелить, покрасить, наделать скамеек и вот сегодня через полчаса первое открытие ученической столовой. Угодно посмотреть?

Всё это ровным, грубоватым голосом говорил с физиономией мужика, Молотов по фамилии, крупный, кряжистый, лет под сорок, человек.

Говорил молодому господину с усиками, с чёрными, озабоченными, напряжёнными глазами.

– Я с большим бы удовольствием, да времени нет…

С усиками господин нервно вынул часы, посмотрел и торопливо, сдержанно пожав руку Молотову, вышел из банка.

Молотов добродушно усмехнулся ему вслед. Он повернулся к девушке, работавшей за ближайшей конторкой и заговорил:

– Ворочает миллионами, – в этих миллионах вертится, как в бочонке, набитом гвоздями, и в конце концов…

Он перебил себя и проговорил, ни к кому не обращаясь:

– Ну, однако, нечего болтать зря, а ехать, а то как раз после обеда приедешь.

Он мотнул головой и рассмеялся:

– Заварили кашу, сунулись с 800 рублями, пропадём и с потрохами.

Он уже совсем пошёл было, возвратился и сказал с напряжением и горячностью:

– Вы понимаете, обед три копейки, – всех 500 накормить, – 15 рублей в день. С сапогами, юбками, рубашками, пальтишками на всех – тысячу рублей в месяц. В городе, где больше 100 тысяч жителей, в городе миллионеров, в городе с оборотом в 200 миллионов, в городе, где театр в сезон выручает шестьдесят тысяч рублей! Вы понимаете, тысяча рублей в месяц?! Копейка с каждого жителя! Неужели не найдётся в городе тысяча интеллигентных семейств, где все эти скучающие, не знающие, что с собой делать дамы, не урвали бы из своего обихода рубля в месяц, не сбегали бы сами к таким голодным, не отправили бы туда когда-нибудь испорченное жаркое, недоеденную булку, старое платье…

Он совсем рассердился, напряжённо остановился, точно ждал ответа и, вдруг опять рассмеявшись, благодушно сам себе ответил:

– Ладно… мёртвой клешнёй вопьюсь, а уж притянем всех…

И громадный, сутуловатый, твёрдый, похожий на молот, он пошёл к выходу.

Уходя; он добродушно, тем же голосом, каким говорил с господином с усиками, с девушкой, с самим собой, сказал швейцару:

– Вот чего… станут меня спрашивать – через полчаса буду…

– Куда? – спросил его извозчик.

– Постой: куда же? – переспросил, уставившись на извозчика, Молотов, – да вот… Ну, поезжай прямо: буду показывать…

В столовую приехал Молотов вместе с подходившими ребятишками, которых вели две взрослые девушки.

– Ну, валите, – скомандовал им Молотов, настежь растворяя одностворную дверь столовой.

Старая кухня пахла свежей извёсткой, крашеными жёлтыми полами, зелёными скамьями. Для экономии места сидели на скамьях в два ряда спинами друг к другу.

– Будут толкаться, – заметил кто-то.

Не толкались. Несколько секунд стоял гул рассаживающихся и потом все сразу стихли и напряжённо смотрели.

Запах щей наполнил комнату, ломти ситного хлеба разносили и раскладывали перед каждым прибором. Затем началась еда. Четыре ведра щей, 30 фунтов хлеба в шесть минут, – Молотов смотрел по часам, – исчезли в маленьких желудках.

В каком-то особом настроении, проглотив свою порцию, сидела Наташа. Горячая вкусная пища согрела её, как греет только очень голодных, – согрела и опьянила. Было хорошо, легко, хотелось ещё есть. А в кармане лежал ярлык на полусапожки и на юбку. Ей хотелось смеяться, говорить, прыгать.

– Ну, наелись? Ступайте в мастерскую.

И толпа с тем же гулом повалила к дверям.

– Тебе сколько лет? – провёл рукой по голове Наташи Молотов.

– Десять.

– А звать?

– Наташа.

– Молодец. А тебе?

Вопрос относился к бутузу. Он шёл сосредоточенный, с выражением человека, сделавшего очень хорошую, неожиданную сделку, уже с реальным результатом: хлеб и щи были в брюхе, а ярлык на сапоги в кармане. Дали щей, дадут, значит, и сапоги. Что всё остальное было пред этим?

Он на ходу бросил Молотову:

– Девять.

– А звать-то тебя?

– Карась, – недовольным басом ответил уже издали бутуз.

И всем стало вдруг весело, – смеялись большие, дети, смеялись и на улице, и когда пришли в мастерскую. И сам Карась наконец рассмеялся, когда дали ему пару сапог, как раз пришедшихся ему по ногам.

Рассмеялся и самодовольно сказал:

– Карась? Вот тебе и Карась теперь…

И, тряхнув головой, он пошёл в новых сапогах так степенно, как будто всю жизнь в них ходил.

II

На Наташу готовых полусапожек не нашлось, с её ножки сняли мерку и велели придти через три дня. Юбку обещали через два дня.

Наташа пошла домой.

Ах, как было хорошо. Точно поднимало её что-то. И так тепло. Сказали, что и полупальтик сошьют ей потом. Полупальтик, юбка, полусапожки, всё это кружилось в её голове, как кружились снежинки вокруг, но так весело и легко, точно и она сама была такой же снежинкой, – светлой, яркой в разноцветных огнях.

То – огни из лавок, потому что уже стемнело и в лавках зажгли огни, и в этих огнях кружат и сверкают снежинки, пока мягко, как пух, не упадут на землю, на платье, на голову, на ресницы. И когда прищурить глаза с такими ресницами в снежинках, то кажется, что светлые ниточки выходят из глаз: золотые, красные, лиловые… А там в окнах сколько вещей, каких никогда и не видала Наташа. И этой улицы не видала, этого большого фонаря над магазином, в котором, как в молоке, красный тусклый огонёк в середине.

Пришла и домой Наташа и всё такая же была: ничего не видела, не слышала и всё ещё где-то ходила, где светло, где снежинки, где полусапожки, полупальтики, юбки, а завтра опять щи.

Пять маленьких братьев и сестёр обсели её кругом и смотрели, а мать говорила, кормя шестого:

– Что ты, красная да как пьяная, сидишь? Сама наелась, а хоть бы вспомнила об этих…

Она вспомнила: у неё в кармане кусок ситного, который за обедом она успела спрятать.

Мать удовлетворённо, стараясь незаметно, смотрела исподлобья, как оделяла Наташа всех ситником.

Маленькая горбатая сестра её, четырёхлетняя Аня, с чёрными, как уголь, глазами, горящими страхом, вечным предчувствием какого-то нового ужаса, взяла своими маленькими, тоненькими, как у обезьянки, ручонками кусочек доставшегося ей ситника и вертела его в ручонках, смотря и на него всё такими же глазами, как и на всё остальное. Потом она попробовала и, быстро съев, уставилась с тоской и ужасом на вошедшего телеграфиста – сторожа.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.