Старый еврей

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич

Жанр: Русская классическая проза  Проза  Рассказ    1908 год   Автор: Гарин-Михайловский Николай Георгиевич   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Старый еврей ( Гарин-Михайловский Николай Георгиевич)

* * *

Дождь мелкий, осенний. Приударит сильнее и опять сеет, как сквозь решето, застилая даль мокрым туманом. Сильный ветер захватит в охапку деревья и гнёт их и летят полужёлтые мокрые листья.

Грязные поля, мокрые скирды хлебов на потемневшем жнивье.

Дождь льёт и льёт, рассказывая злую сказку хозяевам всех этих скирд, как ничего не останется от богатых некогда надежд.

– Ничего не останется. – И старый еврей – тяжёлый и большой, грязный и старый, с седой бородой, пригнувшись, едет и смотрит из-под зонтика одним глазом.

Пара лошадей лёгкой рысцой тащит перегнувшуюся на бок плетушку, азям ямщика, промокший уже насквозь, блестит от воды, как шёлковый, и вода с шапки непрерывной струйкой льёт за спину ямщику, – но он сидит неподвижный, как изваяние.

– Охо-хо, – вздыхает старый еврей и опять погружается в туманы своей души.

Осень и там, – идут дожди и всё уже охвачено мокрой пылью осеннего покрова. Старая никому ненужная жизнь подходит к концу. Только и осталось от неё, что соблюдал законы, не ел того, что не положено, справлял шабаш…

Было худо, думал хуже не может быть и стало совсем худо. И когда стало? Когда бросил даже на проценты деньги давать… Дети настояли, – учёные дети, – хо-хо, – говорят, что неловко… Ну, купил землю… До сената доходило дело: имеет ли право ссыльный еврей в месте своей ссылки покупать землю? Утвердил сенат купчую. Как и не утвердить? Надо же жить где-нибудь человеку. Ну, был виноват – сослали. Болело сердце за старой родиной, – другое солнце там, другие люди, – переболело. Двадцать пять лет прошло и привык: новые места новой родиной стали. Жил, маклеровал при продаже имений, на проценты деньги давал… А разве русские не дают? Русский хуже ещё: еврей трефного не ест, а русский всего сразу и с сапогами проглотит… Семён Илларионович четвёртую часть в губернии земли дворянской проглотил и не подавился: двести тысяч десятин… Вырубил лес, уничтожил усадьбы, сады, как Мамай прошёл по земле, тройную аренду за землю назначил крестьянам, всех нищими сделал, в кандалы заковал, все проклинают его… А кто проклинает его, старого еврея? За что проклинать? Что купил там золотую брошку у барыни, которую удалось ей спасти, когда Семён Илларионыч описывал её имение и всю движимость? А когда случалось перед самыми торгами уже найти вдруг покупщика по вольной цене, Семён Илларионыч разорвать готов был старого еврея и кричал: – Пропадаем от жидов.

А жидов-то всего десять человек на всю губернию и богатства – всех за одну селёдку купить можно, а губерния разорена… А скажешь, – правды не любят:

– Ты ещё рассуждать: погоди, дай срок, жидюга проклятая…

А тут дети выросли, выучились, писать стали в газетах: ещё хуже озлились, а всё на его старую голову…

Бросил всё, купил землю, хотел хозяиновать, как дед когда-то на Волыни, когда держал имение в поссесии.

Хорошо тогда было жить. Бывало по непаханой земле, заскородят только землю и родит хлеб, какого нет больше. Взрослый работник – двадцать копеек… Можно было хозяйничать… Переменились времена: всё дорого стало и паханная не родит теперь больше земля.

Другие люди пришли, другие порядки и не знал он их… То к нему ходили за деньгами, а теперь сам ищет их и нет денег: пропали все деньги, убежали из глаз и не видно их, нигде больше не видно.

– Охо-хо…

Так всё переворачивается…

Двадцать пять лет прошло, зовёт председатель казённой палаты:

– Милость вам: манифест, – прощение…

– Ну, что ж, благодарю. Я старался, всё бросил, землю купил…

– Вы больше не ссыльный, вам возвращены все права.

– Очень даже рад я.

– Поэтому вы должны возвратиться в черту вашей оседлости.

Смеётся.

А все деньги в земле, в хозяйстве. Кто купит землю по вольной цене, когда все знают, что дойдёт дело до торгов.

А полиция гонит: уезжай.

В первую гильдию хотел записаться, чтобы получить права: был под судом, – нельзя.

Пошёл к Семёну Илларионычу:

– Семён Илларионыч, пристав в вашем доме живёт: он вас послушает, скажите ему, чтобы позволили мне лишнее остаться, пока устрою дела.

– Я ничего не могу здесь, – сказал Семён Илларионович, – а и мог бы не сделал. Как пишет твой Соломон? Врага бей. А ты мне не друг, – не был и не будешь.

Что делать? дети разлетелись, кто куда: один за границей, другой в Сибири: новые времена, новые песни…

Уехал…

Нанял приказчика. Ворует приказчик. Не терпит сердце и едет теперь тайком, как вор, в своё имение старый еврей. Как снег на голову, накроет сразу и всё узнает, сам хлеб соберёт и продаст, – пусть ворует тогда на пустом месте… Как собрать только, как продать, когда всё, может быть, сгниёт. А, может быть, его приказчик и успел всё собрать, чтобы поскорее набить свои карманы? Может, продал уже всё или продаёт, сегодня вечером продаст в ту минуту, когда он будет входить в свой дом?

Ой-ой… Поезжай же скорее, что же ты едешь, как не живой… И кони твои худые и плетушка твоя хуже телеги трясёт.

Трясёт и болит печень и опять пойдут через неё камни: доктор запретил ездить, приказал лечиться, брать тёплые ванны. И ванну купил и так и стоит в деревне: теперь где брать ванны? В семьдесят четыре года новая ссылка вышла, а за что?

Поздно приехал старый еврей и совсем больной. Не ругал приказчика, не позвал даже и сейчас же приказал согреть ванну. Принял ванну, но идут там, в печени, камни и стонет от боли старый еврей в холодном каменном мрачном доме. Под высокие потолки уходят его стоны, свечка едва прерывает мрак большой и пустой комнаты.

Когда-то с торгов купил он это имение и клял владельца, когда, приехав, не нашёл никакой мебели. Хотел купить новую, да так и не собрался.

– Ой, как болит там в печени… И зачем купил он тогда это имение? Давали отсталого, зачем не взял?

Так и заснул он, вздыхая и охая: старый, тяжёлый, рыхлый…

Спит и снится, ему нехороший сон: кто-то ломится к нему в двери, чтобы обокрасть его. Проснулся от страха старый еврей и не спит уже, а слышит: стучат к нему в двери.

– Кто там?

– Отворите: полиция, урядник.

– Что такое? Зачем урядник?

Дверь отворена: толпа людей, урядник.

– Позвольте ваше разрешение на приезд.

– Что такое? Какое разрешение? Я хозяин здесь и имею право…

– Одевайтесь.

– Что такое одеваться? Зачем одеваться?

– Чтоб ехать назад: лошади поданы.

– Что?.. Вон. Не поеду.

– Тогда этапным порядком отвезут, – вот понятые.

– Какие понятые? Я больной. Как вы смеете?.. Я губернатору буду жаловаться, я буду телеграфировать министру… Да что вы себе думаете?

– Насильно оденем, – хуже будет…

– Что же это?.. Ну, на, возьми…

Старый босой еврей пошёл к кровати тяжёлой разбитой походкой, вытащил из-под подушки большой грязный кошелёк, достал рублёвку и протянул её уряднику.

– Будьте свидетелями, – подкупает, – обратился урядник к понятым.

– Что ж это, – растерянно оглянулся кругом старый еврей. Он заговорил упавшим голосом: – я больной, я старый… Господи, за что же?

Он присел на стул, толпа понятых и сам урядник, молча, потупились:

– Что мы можем? Закон.

В дверях показался в это время рыжий плутоватый приказчик.

Вид этого приказчика сразу вызвал бешеный гнев.

– А, это ты, ты… Тебе это надо… Моих денег не берут: у тебя больше чтоб подкупать.

И брань, проклятия посыпались на вошедшего.

– И все вы мошенники, кровопийцы, разбойники, – кричал исступлённо еврей.

– Одевайте его, – скомандовал потерявший терпение урядник.

Старого еврея одели и на руках снесли в плетушку.

Шёл дождь, завывал ветер, колыхалось пламя фонарей, ветер рвал старую, седую бороду, рвал и уносил последние слова уезжавшего старого еврея:

– Хуже последней собаки… И той можно издохнуть в своей берлоге.

Но уже больше ничего не было слышно.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.