Пучина

Шеллер-Михайлов Александр Константинович

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Пучина (Шеллер-Михайлов Александр)

I

Я прочелъ публикацію о томъ, что кто-то — имени въ публикаціи не было обозначено — приглашаетъ по указанному въ ней адресу учителя для подготовленія молодого человка къ пятому классу гимназіи, желая притомъ помстить ученика пансіонеромъ къ преподавателю. Это было давно, въ 186* году. Я тогда жилъ исключительно уроками, а также держалъ пансіонеровъ, и потому поспшилъ на приглашеніе по указанному въ публикаціи адресу. Отыскавъ указанные домъ и квартиру, я позвонилъ у входныхъ дверей. Дверь открыла здоровая, коренастая и румяная служанка лтъ двадцати пяти, изъ деревенскихъ, судя по манерамъ и разговору, но, какъ было сразу видно, уже успвшая привыкнуть къ городскимъ нарядамъ, крахмаленнымъ юбкамъ и дешевенькимъ вызолоченнымъ серьгамъ, брошкамъ и браслетамъ съ яркими цвтными стеклами и говорившая «мерси-съ», когда ей за услугу совали въ шершавую руку двугривенный на чай.

— Вамъ кого? — грубовато спросила она, стоя въ оборонительной поз въ дверяхъ и не впуская меня въ переднюю.

Я смутился немного, не зная кого спросить, такъ какъ въ публикаціи, какъ я сказалъ, значился только нумеръ квартиры, но не значилось на имени, ни фамиліи ищущихъ учителя.

— Тутъ нуженъ учитель, — пояснилъ я, запинаясь.

— Кого учить-то? — еще боле грубо спросила она, смотря на меня злыми и наглыми глазами. — Здсь баринъ одинъ Иванъ Трофимовичъ живетъ…

Я окончательно сконфузился, полагая, что я ошибся нумеромъ дома или квартиры.

— Вдь это двадцать первый нумеръ дома, а квартира нумеръ девятый? — началъ я.

— Ну, да, — отвтила она и, какъ бы передразнивая меня, повторила:- домъ нумеръ двадцать первый и квартиры девятый.

— Такъ въ газетахъ публиковали, — сталъ я опять пояснять:- что здсь требуется учитель.

— Никакого учителя намъ не надо, — отрывисто произнесла она. — Слава Богу, обучены…

— Аксинья! Аксинья! — раздался изъ сосдней комнаты стонущій сиповатый голосъ. — Чего ты тамъ стрекочешь въ дверяхъ? Сквозняка напустила! Кто тамъ?

— А Богъ ихъ знаетъ, — крикнула она въ отвтъ. — Учитель какой-то!

Она уже намревалась захлопнуть дверь передъ моимъ носомъ, но изъ комнаты послышался тотъ же стонущій голосъ:

— Дура! дура! Охъ, ничего не понимаетъ! Остолопъ деревенскій! Идите сюда, кто тамъ? Охъ! дура!

— Ругатель! только отъ тебя и слышишь, что «дура»! — проворчала вполголоса служанка и громкимъ голосомъ властно приказала мн:- Идите, коли зовутъ!

Она, видимо, умла и привыкла повелвать. Я поспшно вошелъ въ прихожую, сбросилъ легкое пальто и вошелъ въ комнату, откуда слышался стонущій голосъ. Меня разомъ охватило запахомъ нашатыря, оподельдока, камфары. Передо мной была обширная комната, погруженная въ полумракъ, вслдствіе опущенныхъ темныхъ шторъ. Сразу я могъ только разглядть, что она была загромождена затйливой мебелью, вышитыми подушками, картинами, статуэтками, лампами. Потомъ я разсмотрлъ, что все это было боле или мене цнное, даже рдкое, какъ, напримръ, портретъ какой-то дамы съ открытой шеей работы знаменитаго Левицкаго, эскизно вылпленная статуэтка даровитаго Пименова, часы въ стил имперіи и тому подобныя вещи. При первомъ же взгляд на вс эти хаотически разставленные и развшенные предметы мн показалось, что я попалъ въ лавку старьевщика, гд сваливается въ одну нестройную кучу разный, нердко весьма дорогой хламъ. Не усплъ я приглядться къ окружающему меня, какъ услышалъ въ сторон все тотъ же стонущій, хриплый голосъ:

— Это вы и есть учитель? Пансіонеромъ-то остолопа можете взять къ себ? Помщеніе-то есть?

— Могу, — отвтилъ я, все еще не зная, съ кмъ говорю.

— Ну, вотъ, ну, вотъ, это главное! Надолъ онъ мн, паршецъ. Теперь и говорить можно. Охъ! Слава Богу! Хоть отдлаюсь! Садитесь, поговоримъ.

Я направился почти ощупью къ широкому турецкому дивану, обитому шелковой матеріей, гд лежало что-то крупное, грузное, ворочавшееся съ боку на бокъ, стонущее и брюзжащее. Это былъ очень крупный, высокій и тучный старикъ, съ обрюзгшимъ лицомъ, съ разметавшимися и вьющимися сдыми волосами, въ красной турецкой феск въ пестромъ турецкомъ халат, въ желтыхъ турецкихъ туфляхъ съ загнутыми носками. Теперь, приблизившись къ нему и освоившись съ полутьмой, я могъ разсмотрть его фигуру и костюмъ до мельчайшихъ подробностей.

— Аксинья! Аксинья! — застоналъ онъ капризнымъ тономъ блажного ребенка. — О, дура! Никогда не придеть сразу! Охрипнешь крича. Волю забрала, дура! Аксинья, подними шторы!

Онъ обернулся ко мн, повернувшись немного на босъ, причемъ я увидлъ изъ-подъ распахнувшагося ворота его рубашки могучую волосатую грудь.

— Тьма совсмъ, не разсмотришь человка, — пояснять онъ, продолжая брюзжать. — Точно въ тюрьм. Вы меня ужъ извините, что я лежу, какъ колода. Боленъ я. Охъ, охъ, совсмъ боленъ.

Покуда съ шумомъ вошедшая въ компату Аксинья угловатыми и отрывистыми движеніями поднимала шторы, усиленно дергая за шнурки и что-то ворча, я не безъ любопытства всматривался въ этого старика. Это была туша жиру съ рдющими, когда-то, должно быть, очень густыми кудрями на большой голов. Трудно было опредлить, былъ ли онъ когда-нибудь красивъ или нтъ, такъ какъ ожирніе искажало черты его лица, ужо тронутаго параличомъ. Оставались красивыми или, врне сказать, поражающими только глаза, рзкіе, проницательные, наглые и хитрые до неприличія. Онъ поминутно вертлъ головой и длалъ лицомъ гримасы, подергиваемый мимолетными характерными конвульсіями, говорившими сразу о томъ, что онъ шибко пожилъ на своемъ вку. При каждомъ его движенія запахъ нашатыря, оподельдоку и камфары чувствовался сильне, точно этими снадобьями были пропитаны и его одежда, и его блье. Онъ продолжалъ брюзгливо жаловаться:

— Навязали мн еще это дло! Сестра все, двоюродная сестра… Найди, да найди ея болвану учителя и воспитателя. Сама въ деревн сидитъ, сдвинуться лнь, мохомъ тамъ обросла, квашня. Ну, и пишетъ… длать нечего, такъ и изводить бумагу… Мало того: сюда его прислала, на, моль, бери это сокровище да возись съ нимъ… А у сокровища уже усы отрастаютъ; въ голов, поди, всякая дрянь завелась… Повозись-ка съ нимъ… Думаютъ он тамъ въ деревн, что такъ тутъ и есть время бгать хлопотать за нихъ. Охъ, лежебоки! Наплодятъ дтей и разсылаютъ ихъ, словно посылки по почт, кого въ корпусъ, кого въ институтъ. Воспитывайте и обучайте, молъ, добрые люди, а мы свое дло сдлали. Прохвосты!.. А я боленъ, гд мн хлопотать съ балбесомь. Замучилъ онъ меня, паршивецъ! Слава Богу, вотъ вы пришли. Охъ! Да, кстати: мы даже не отрекомендовались. Я не пропечаталъ своихъ имени и фамиліи. Потому друзья-пріятели скажутъ сейчасъ: «для незаконнорожденнаго сына ищетъ». Охъ, прохвосты. Рады бока помыть. И такъ говорятъ, что у меня въ каждомъ город по жен и по дюжин ребягь! Про меня все плетутъ… Охъ, прохвосты! Меня зовутъ… Охъ!.. Охъ!..

Тутъ произошелъ маленькій эпизодъ, прорвавшій нашъ t^ete-`a-t^ete.

Съ минуты моего прихода къ Ивану Трофимовичу я ощущалъ — не видлъ, не слышать, а только ощущалъ — присутствіе въ комнат или за тяжелой драпировкой двори третьяго лица. Теперь это третье лицо не выдержало, взволнованное усиленными стонами Ивана Трофимовича, и явилось въ комнату. Это была черноволосая и черноглазая дама лтъ сорока-пяти, блая, откормленная, выхоленная, съ утинымъ носомъ и сочными губами.

— Иванъ Трофимычъ, пора снять горчичникъ, — заговорила она пвучимъ и сладкимъ голосомъ съ слезой въ звук. — Больше двадцати минутъ.

— Охъ, охъ, хорошо, хорошо! Надоли вы мн вс, какъ горькая рдька! — застоналъ больной и въ изнеможеніи повернулся на сипну.

Дама съ слезой въ голос наклонилась надъ нимъ и стала возиться съ сниманіемъ горчичника. Больной сталъ стонать точно отъ невыносимыхъ мученій. Его немного хриплый голосъ совсмъ упалъ, какъ у умирающаго. Это видимо приводило въ отчаяніе даму съ слезой въ голос, и она чуть не плакала, стараясь по возможности осторожне, исполнить свое дло. Когда операція сниманія горчичника кончилась, и дама съ слезой въ голос снова удалилась, больной опять сталъ извиняться передо мной:

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.