Синдром пьяного сердца

Приставкин Анатолий Игнатьевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Синдром пьяного сердца (Приставкин Анатолий)* * *

Предисловие

Каждый, кто с ним встречался, говорил мне в той или иной форме: Марина, как я счастлив, что смог познакомиться с Анатолием. На что я всегда отвечала: сама говорю себе это каждый день уже двадцать пять лет. Правда, Толя всегда меня поправлял – двадцать пять лет неофициально. (Официально – двадцать три.)

Сейчас, когда его не стало, понимаешь, что двадцать пять лет рядом с таким человеком – это невероятный, сказочный подарок судьбы.

Если б он обладал только писательским талантом, создал свои великие книги, которые переведены на тридцать языков мира и изданы миллионными тиражами, то было бы уже достаточно для одного человека. Но не все знают о других его талантах. У Анатолия были золотые руки – мастер, умел делать все. Великолепно водил машину, причем в экстремальных условиях, в тумане по шоссе, по девятьсот километров без отдыха или зимой по гололеду Москва – Питер. И многих друзей научил ездить. Маша говорила: папа у нас дальнобойщик. Он был очень музыкальным, тонко чувствовал музыку, прекрасно ее знал, сам хорошо пел и необыкновенно танцевал. Собирал и своими руками реставрировал иконы, сажал огород, потрясающе готовил, варил варенье, очень хорошо плавал и нырял, играл в теннис, ходил на моторе, с одной спички мог разжечь костер.

Имел талант драматического артиста, в молодости серьезно готовился им стать. Переиграл десятки ролей в классических пьесах. Он был невероятно образованным человеком, хотя хорошее образование ему до тридцати лет было недоступно – с двенадцати лет работал, чтобы выжить. Прочитал в сто раз больше книг, чем я, великолепно знал историю, философию, сотни стихов наизусть, а лучше всего читал наизусть Твардовского (Теркин). Кстати, с Александром Трифоновичем они – земляки, их отцы были из одной деревни. Все лучшее, что у него было в душе, успел вложить в нашу дочку – очень много ей занимался, они были самые близкие люди, друзья, что сейчас редко.

Во второй половине своей жизни волею судьбы и Б. Н. Ельцина оказался в Кремле, в государственных структурах, где совершенно неожиданно для меня раскрылся новый его талант – государственного человека. Он пятнадцать лет проработал в Кремле. Довелось поработать с тремя президентами и шестью руководителями администрации. Решал сложнейшие вопросы, проявлял настоящую государственную и человеческую мудрость, и к нему прислушивались. Он очень уважал и ценил своих коллег в Кремле и всегда мне говорил, что это надежные и порядочные люди.

За несколько дней до того, как Толя нас покинул навсегда, он успел завершить передать в редакцию новый роман, посадить кабачки, заправить машину и в очередной раз – кто же знал, что последний! – признаться мне в любви. Теперь вы понимаете, что двадцать пять лет – это очень мало для меня. Если б я могла хоть на минуту дольше быть вместе с ним, я бы и за эту одну минуту благодарила Бога.

Марина Приставкина

Синдром пьяного сердца. Встречи на винной дороге

Приди ко мне, брате, в град Москов веселие пити…

Юрий Долгорукий своему родственнику Святославу Олеговичу (из летописи)

Я пью – следовательно, существую!

Девиз нового времяпровождения конца XX века, которое вошло в моду в Париже

Жизнь наша копейка

Случилось это в теплой стране Болгарии, в ее столичном городе Софии, который все русские почему-то называют Софией, с ударением на втором слоге, а болгары – Софией, что гораздо благозвучней. Гостил я у моего друга Емила, в крошечной мансарде с окошечком-лючком в потолке, выходящим на крышу многоэтажного дома. Через этот лючок, проснувшись среди ночи, можно было увидеть полную луну – тарелку, наполненную до краев жидким золотом, – которая, как прожектор, упиралась прямо мне в лицо и мучила, не давая спать.

И в этот прощальный вечер, а прощальный потому, что я уезжал в Москву, лючок был распахнут настежь в черное небо, а мы, прилично (и привычно) поддав, предавались невинному в общем-то занятию… Развлекались тем, что сочиняли потешные тексты к изображению обнаженной девицы, которую тут же при нас набросал фломастером на картоне художник Иван Стойчев.

Он и сейчас у меня где-то хранится, тот клочок картона с наскоро набросанным контуром девичьего тела, в позе, чуть вызывающей, но и стыдливой, в полупрофиль, с ручкой, трогательно прижатой к груди, как это делают молоденькие натурщицы, и с ножкой, соблазнительно подогнутой под себя. Мы пустили девицу по кругу (вот разврат!), решив, что каждый из гостей, а нас было человек пять, все мужчины, что-нибудь, в меру своей испорченности, о ней присочинит. Ржали, как жеребцы, сотрясая смехом стеклянную посуду на столе, когда читали вслух свои бойкие экспромты. И при этом, понятно, мы не переставали пить. Пьют же здесь, в солнечно-винной Болгарии, нисколько не меньше, чем на моей веселой родине. Ну а как пьют в России… Сапожник, известно, пьет в стельку, плотник – в доску, портной – в лоскуток, печник – в дымину, извозчик – в дугу… Да и все остальные – соответственно роду занятий… Ну а если взять всех скопом, вселюдно, всенародно, то пьют у нас, коротко говоря, вусмерть. И это уже не образ, а констатация факта, обозначающая тот счастливый предел, за которым уже пить невозможно. Хотя как сказать. Лично мне известен случай и иного рода, когда умер в деревне мужик с перепоя… Далее цитирую по своей книжке: «Обмыли, по обычаю, покойника, вынесли в другую избу, позвали пастыря Псалтырь читать. Ночью скучно, ну и захватил он для верности полштофник. Почитает, выпьет, снова почитает… Опьянел, глядит на покойника, так ему жалко стало. Вчера еще вместе выпивали, а сегодня… „Эх, друг, – говорит пастырь, – выпей-ка со мной последний разок, на том свете-то не попьешь“. Оттянул верхнюю губу и вылил ему в рот. Остальное допил и задремал около. Вдруг слышит: „Что это ты, Макар, я никак не пойму“. Глядь, сидит покойник на столе, руки от холода потирает. Тут у моего пастыря мокро стало от испуга. Пригляделся, язык оживел, спрашивает: „Да жив ты аль нет?“ – „А кто тебе сказал, что я помер?“ – „Так ты и есть померший…“ – „Тогда надо помянуть себя… Сбегай-ка за водкой, будь другом!“ Достал покойник огурчиков соленых, и принялись они поминать уже не поймешь кого. Раздолье, умирать не надо. К утру пришли родные попрощаться с телом, а покойник вместе со священником с перепоя слова не могут вымолвить. Тут поднялся шум на всю деревню, а потом смех на всю волость».

Хоть и говаривают, что утренний гость до обеда, а послеобедний до утра, но до утра уже не получалось, надо было мне собирать вещички да хоть немного перед дорожкой вздремнуть. Гости расходились, стал собираться и я. А еще один мой здешний друг, Слав Македонский, который в недавние времена работал на шахтах Донбасса, по вербовке, и до того обрусел, что свои рассказы писал на русском языке, по-свойски сунул мне в карман пузатенькую бутылочку коньяка «Плиска», заметив шутливо, что это мне такая специальная «подъемная». Несколько раз, мол, приложился, а под крылом уже, глядишь, Москва.

– Ты до гостиницы-то дойдешь? – спросил озабоченно Слав. – Пожалуйста, не забудь: зовется она «Плиска»! «Плиска», а не «Коньяк»!

Это недавно рассказывали анекдот, и там мой российский землячок, крепко гульнув, никак не мог разыскать свой ночлег, потому что у всех встречных вместо гостиницы «Плиска» спрашивал гостиницу «Коньяк».

– Не забуду, – заверил я.

– Ага! Вот за хорошую память тоже надо отхлебнуть, – оживился Слав, и мы тяпнули по единой, потом по второй и еще по третьей: посошок… Она же стремянная, она же закурганная…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.