Долгое возвращение. Жертвы ГУЛАГа после Сталина

Коэн Стивен Фрэнд

Серия: Первая публикация в России [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Долгое возвращение. Жертвы ГУЛАГа после Сталина (Коэн Стивен) Светлой памяти Анны Михайловны Лариной

Невозможно скрыть. Люди будут выходить из тюрем, приезжать к родным, расскажут родственникам, знакомым, друзьям, товарищам, как всё было … что те, кто остался в живых, были репрессированы невинно.

Никита Хрущёв

Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили.

Анна Ахматова

Предисловие

Русским читателям, знающим меня по моей биографии Николая Бухарина и более поздним работам о российско-американских отношениях, возможно, будет интересно узнать, какое место в моём многолетнем опыте изучения советской и постсоветской России занимает эта тема. Говорят, рукописи, как люди, имеют собственную историю, и это, без сомнения, относится к данной работе. Первая, более короткая её версия была написана 25 лет назад, в 1983 году. До недавнего времени она лежала неопубликованная в моём архиве неоконченных проектов, но при этом никогда не переставала быть важной составной частью того научного и личного интереса, который связывает меня с Россией.

Задуманная как исследование о людях, которые пережили сталинский Гулаг и в период реформ Никиты Хрущёва (1953–1964) вернулись в советское общество, эта рукопись создавалась в очень непростых условиях доперестроечной, застойной Москвы конца 1970-х и начала 1980-х годов, когда сама эта тема и всё, что с ней было связано, находились под официальным запретом. Ни один здравомыслящий западный учёный в подобных обстоятельствах не взялся бы за подобный проект, но, похоже, тема сама выбрала меня.

Всё началось ещё раньше. В 1965 году мы с моим другом Робертом Конквестом выгуливали в лондонском парке его собаку и беседовали о его новой работе, ставшей затем знаменитой книгой «Большой Террор». Конквест был уже известным англо-американским автором, я же, на 20 с лишним лет моложе, литературных заслуг не имел вовсе и только-только начал работать над своей докторской о Бухарине, которого считал важнейшей фигурой, одним из основателей советского государства, незаконно подвергнутым суду и казненным Сталиным в 1930-е годы. Слушая рассказ Конквеста о его открытиях, я заметил, что недавно узнал, что вдова и сын Бухарина сумели каким-то образом уцелеть в сталинском терроре и, после двух десятилетий тюрем, лагерей и сибирской ссылки (в её случае), живут где-то в Москве {1} . Да, ответил Конквест, несомненно, что в Советском Союзе живут ещё миллионы таких же уцелевших.

Так семя было брошено, но взошло оно значительно позже, в 1976 году. К тому времени в Нью-Йорке уже была опубликована моя книга о Бухарине, я стал своим человеком в семье его вдовы, Анны Михайловны Лариной, и сына Юрия, и стал подолгу жить в Москве в рамках программы советско-американского научного обмена. Моя общественная жизнь в Москве по большей части была связана с разросшейся бухаринской семьей, которая включала теперь ещё и двух детей Анны Михайловны, Надежду и Михаила, рождённых ею в ссылке от второго мужа, Фёдора Фадеева, которого она встретила в Гулаге и который умер вскоре после их возвращения в Москву в 1959 году. Очень быстро я осознал, что большинство моих новых московских знакомых также являются выжившими жертвами сталинского Гулага либо детьми и родственниками жертв.

Все публичные разговоры об их страшной судьбе были официально запрещены цензурой вскоре после смещения Хрущёва в 1964 году, и они едва ли надеялись, что когда-нибудь их опыт станет достоянием гласности. По этой причине, а также в силу моих отношений с Анной Михайловной, имевшей в этой среде большой авторитет, они с готовностью рассказывали мне свои истории и даже передавали неопубликованные мемуары. Внезапно и неожиданно для себя я очутился в некой подземной истории — или, если угодно, живой археологии — известной лишь фрагментарно в Советском Союзе и почти совсем не известной на Западе [1] . И писать эту историю, похоже, выпало мне.

Об источниках,

или особенности сбора информации до эпохи гласности

Задуманная мною книга преследовала две цели. Во-первых, после биографии Бухарина, мне хотелось написать своего рода коллективную биографию выживших жертв Гулага — от освобождения до попыток вновь обрести своё место в обществе. Другая цель, в которой проявился мой интерес к прошлым и — как я верил даже тогда — будущим реформам в Советском Союзе, состояла в ответе на вопрос: как возвращение миллионов заключённых после смерти Сталина в 1953 году повлияло на процесс принятия политических решений и саму политическую систему при Хрущёве?

Обе задачи выходили за рамки традиционных для западной советологии того времени тем исследования. Большинство авторов, твёрдо придерживаясь «тоталитарной» модели, по-прежнему рассматривали советскую политическую систему в отрыве как от истории, так и от общества, считали её не подверженной влиянию последних и, значит, неизменной по существу {2} . Воздействие, которое оказали в 1950–60-е годы гулаговские «возвращенцы», заставляло взглянуть на дело иначе. Их судьбы были центральным фактором глубоко историзированной политики того периода, когда споры о прошлом стали неотъемлемой частью борьбы за власть и выбор политических решений среди верхушки партийного руководства. В то же время, личные потребности такого большого числа освобожденных узников и их семей создавали не только низовую социальную базу для дальнейшей десталинизации сверху, но и условия для проверки способности системы к изменению. (Уже тогда, до того как это стало распространенным методом в западной советологии, я пытался соединить социальную и политическую историю.) {3} .

Но где мне было взять информацию для такой сугубо эмпирической работы? Почти никакой литературы по этой теме не существовало; лучшие западные книги о терроре, в первую очередь, книга Конквеста, концентрировали внимание на процессе репрессий, а не на судьбах репрессированных {4} . В самом же Советском Союзе — стране с безраздельно царящей цензурой, закрытыми архивами, запуганными жертвами и негативно настроенным официальным мнением — существовало только одно, и то довольно фрагментарное, исследование: краткое изложение нескольких постгулаговских судеб в конце третьего тома романа Александра Солженицына «Архипелаг Гулаг», который был издан на Западе в 1970-е годы {5} .

Это означало, что я должен был опираться преимущественно на первичные источники. За границей был опубликован ряд бесцензурных воспоминаний бывших гулаговцев, но они имели ограниченную ценность. Большинство из них относилось к периоду до 1953 года и принадлежало перу репатриированных иностранцев, чей последующий опыт не был типичен для бывших советских узников или мало что говорил о жизни после Гулага {6} . Были, однако, ещё два источника информации, оба советские и важные, до сих пор мало используемые западными исследователями.

Первый — внушительная по объёму литература на «лагерную тему», в том числе художественные произведения, опубликованные в период относительного цензурного послабления хрущёвской «оттепели». Ошибочно полагают, будто таких текстов даже в то время было мало — в литературе, мол, лишь один солженицынский «Один день Ивана Денисовича» — или что они не заслуживают внимания по причине своей «советскости» {7} . [2] Многочисленные заметки и наблюдения о сталинском терроре, включая воспоминания выживших узников Гулага, были опубликованы в официальной печати, причём не только московской. С подсказки «возвращенцев», я обнаружил залежи информации в журналах, издаваемых в отдалённых советских регионах (Сибирь, Казахстан), где была высока концентрация лагерного и ссыльного населения, значительная часть которого там и осела после освобождения. Доставать такие журналы, как «Сибирские огни», «Байкал», «Простор», «Ангара», «Урал», «Север», «Полярная звезда», «На рубеже» и «Дальний Восток», было нелегко, но результат с лихвой окупал затраченные усилия [3] .

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.