Жена Пентефрия

Мошин Алексей Николаевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Жена Пентефрия (Мошин Алексей)

I

У окна гастрономического магазина, на Невском проспекте, стоял полный, небольшого роста господин с седыми усами, в весеннем пальто, по сезону, и в котелке; сквозь огромное зеркальное стекло смотрел он с сосредоточенным видом на выставленные гастрономические диковинки и выбирал. Наконец, он решил что купить, повернулся, чтобы войти в магазин, и вдруг увидал молодого человека, который ему поклонился, снимая мягкую плюшевую шляпу.

Господин с седыми усами левой рукой взялся за котелок, а правую протянул молодому человеку и сказал с улыбкой:

– Куда скрылся наш знаменитый художник, почему не кажет он глаз к своим друзьям?

– Вы так заняты, Павел Васильевич: когда ни спроси – либо в каком-нибудь заседании, либо у министра…

– Так жена же дома бывает… Ей поневоле приходится скучать одной… Её бы развлекли… Для вас, Борис Михайлович, всегда наши двери открыты… Да вот поедемте-ка сейчас к нам обедать… Вы свободны?

– Свободен-то я свободен…

– Ну, и нечего отговариваться. Только вот на минутку зайдём в магазин, – хочу жене сюрприз сделать: высмотрел землянику с Канарских островов… Какая прелесть!..

Они зашли в магазин, купили землянику, сели в поджидавший Павла Васильевича Буласова собственный экипаж, с бритым кучером в ливрее, и породистый рысак быстро помчал на Сергиевскую, мягко погромыхивая колёсами на резиновых шинах.

II

– Верочка, вот тебе земляника с Канарских островов, только что получена в Петербурге, а вот тебе и наш знаменитый Рубаченко… Не думай, что Борис Михайлович сам вспомнил про нас: я случайно поймал его на Невском…

Красивая брюнетка лет двадцати пяти, в дорогом домашнем платье, укоризненно взглянула на Рубаченко своими томными глазами:

– Хорошо ли забывать своих друзей, Борис Михайлович?..

– Повинную голову и меч не сечёт, Вера Николаевна… К тому же я и не забывал, а только заработался…

За обедом, который подавали два лакея во фраках, – Рубаченко всё не переставали журить за то, что он забыл старых друзей…

После обеда Павел Васильевич сейчас же уехал, – он спешил на какое-то заседание, хотя ему сильно хотелось полчасика уснуть.

Рубаченко порывался также уехать, но Павел Васильевич сказал, что он вернётся очень скоро: нужно только показаться, – и сейчас же можно удрать, и что он обидится, если Борис Михайлович не посидит у них час, до его возвращения.

– А что вы без меня остаётесь, – какие между нами этикеты, – вы наш друг… – сказал Павел Васильевич.

Рубаченко пришлось остаться.

Вера Николаевна и Рубаченко перешли из столовой в гостиную.

– Ну, рассказывайте, Борис Михайлович, как вам живётся? – спросила Вера Николаевна, усаживаясь на кресло, и указала художнику другое, возле себя.

– Вы можете курить, – заметила она взгляд гостя, брошенный на пепельницу.

Рубаченко вынул папиросу, закурил и сел на стул на почтительном расстоянии от хозяйки: дым папиросы мог её беспокоить.

– Живу себе скромненько… Работаю понемножку…

– И совсем нигде не бываете?..

– Бываю в разных товарищеских кружках… Там общие интересы… Общее дело…

– И, конечно, общие симпатии!.. – добавила Вера Николаевна.

– Да, и общие симпатии, – согласился Рубаченко.

– Мы видимся теперь случайно, Борис Михайлович, и нескоро опять увидимся… Может быть, вы и правы, что нас избегаете… Не возражайте мне пустыми светскими фразами, – сказала Вера Николаевна искренним сердечным тоном. – Я хочу воспользоваться нашей беседой, чтобы сказать вам… Видите ли… Всё чаще и чаще я вспоминаю то чудное время, как я была ещё совсем молоденькой девушкой, а вы были без средств, без имени… И любили меня… Просили моей руки.

Рубаченко усиленно пыхтел папиросою.

– Я не понимала ещё тогда, что я… любила вас… и выбрала обеспеченное положение, завидное положение жены… Павла Васильевича… И вот я наказана: я поняла, что люблю вас.

– И значит, вы согласны бы теперь получить от Павла Васильевича развод и выйти за меня замуж?

Этот прямой вопрос Веру Николаевну смутил, но она сейчас же оправилась и твёрдо ответила:

– Нет.

– Я так и думал, и потому избегал этого объяснения. Но… раз уже пришлось, – поговорим откровенно. Я вас понимаю. Постарайтесь же понять и вы меня. Увы, – я далеко не рыцарь без страха и упрёка, но я так любил вас когда-то, и так дорого мне воспоминание об этой несчастной и чистой, незагрязнённой любви, что я не променяю этого дорогого воспоминания на удовольствие быть одним из ваших любовников теперь… И не хочу скрывать: я испытываю необычайно приятное удовлетворение в том, что в силах теперь также отвернуться от вас, Вера Николаевна, как вы когда-то отвернулись от моей первой любви, – от беззаветной моей любви… А-а-а!.. Светская барыня, львица… Вам не довольно ваших поклонников… не довольно, что всё у ваших у ног, чего вы добивались, – вам нужно ещё пристегнуть к своему хвосту и того бедного безумца, который когда-то всю жизнь свою готов был вам отдать… Вы, может быть, думали и тогда, когда выходили замуж по расчёту, думали, что «этот-то никогда от меня не уйдёт»… Но часто, Вера Николаевна, расчёты бывают ошибочны…

– Ха-ха-ха!.. – как-то истерически засмеялась она. – Мстите!.. Ха-ха-ха!..

И вдруг её истерический хохот перешёл в громкие рыдания.

Рубаченко нажал кнопку звонка и, когда вошла горничная, – указал ей на барыню, а сам взял шляпу и уехал.

III

Жаркое солнце заливало ослепительным светом южный берег Крыма. В окрестностях Алупки, у самого моря, примостился на откосе скалы Рубаченко со своим мольбертом, складным стулом и зонтиком. Он из Петербурга поехал сначала в Финляндию и, налюбовавшись вдоволь красотою северной природы, перебрался в Крым. Теперь он писал масляными красками этюд. Он старался изобразить набегавшие одна на другую зеленоватые волны и ту фиолетовую дымку, что подёрнула море вдали, до самого горизонта, а на заднем плане, с левой стороны – «Ай-Тодор», которым заканчивалась выступавшая в море полоска земли. Прозрачное светлое небо, этот воздух, который нужно было передать, море, менявшее свои тона при каждом набегавшем лёгком облачке, – всё это приводило художника в отчаяние. Но он привык к упорному, настойчивому труду и работал, тщательно сверяя каждый свой мазок с натурой.

По временам он снимал лёгкую английскую каску из морской травы и вытирал со лба обильный пот.

С разрешения художника присел на камень около мольберта худенький, бритый старичок в соломенной шляпе; он так трогательно просил разрешить посмотреть на работу художника, что последний не мог отказать.

Старик не назвал себя: он не навязывался знакомством и только вежливо поднял шляпу. Молча посидев несколько минут возле художника, старик осведомился, не может ли он мешать разговором и стал делиться с Рубаченко своим житейским опытом, вынесенным из знакомства с Крымом, причём оказался довольно жёлчным субъектом.

– Это по недоразумению так назвали: «Алупка»; следует: «Облупка». Такие здесь невообразимые цены на всякие продукты существуют с явным намерением облупить каждого обитателя здешних мест. – Да-с… Вот увидите… А позвольте спросить, у вас какое первое впечатление получилось?

Художник, не отрываясь от работы, начал говорить:

– Прекрасное впечатление… Зрелые кисти винограда, прямо на лозе… Персики на дереве… Живые изгороди из мирт… Стройные кипарисы… А воздух, которым упиваешься… Да, именно, пьёшь этот воздух, а не дышишь им. А это море! Просто голова кружится.

– А татары-проводники, – жёлчно воскликнул старичок, – эти татары, которых так роскошно наряжают наши богатые барыни, – как великолепны эти татары!.. Вы заметили?.. Что за чудные у них домики… Что за роскошь внутри… Не жалеют барыни денег на убранство, – персидскими коврами стены обтягивают…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.