Воспоминания кн. Голицына

Мошин Алексей Николаевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Воспоминания кн. Голицына (Мошин Алексей)

– Если воспоминания каждого о людях замечательных должны принадлежать обществу, то мне жаль, что я ничего такого не записал… А я знал Ренана, Реклю и Мопассана, знал графа Л.Н. Толстого, Достоевского и Некрасова. Теперь едва какие-нибудь только общие представления о некоторых из них сохранились в моей памяти… Если то, что еще я помню, может быть интересно, то не запишете ли вы для печати?

Так мне сказал князь Константин Константинович Голицын. Вот что записал я затем с его слов:

– Некрасова и Достоевского я встречал у Андрея Александровича Краевского, иногда в довольно большом обществе. О них помню только то, что Некрасов казался мне милым, любезным, внимательным человеком, очень интересным собеседником, остроумным, часто веселым рассказчиком. Достоевский казался очень суровым и мрачным и необщительным человеком: он вступал в разговор и споры только с кружком своих тесных знакомых, он часто бывал грустен, уныл и часто казался раздраженным. Тяжелый, угрюмый, болезненно-нервный человек – таким казался мне Достоевский.

Графа Л.Н. Толстого я встречал часто в начале семидесятых годов у моего дяди, князя Сергея Владимировича Голицына, в Москве.

Лев Николаевич много и подолгу говорил о событиях двенадцатого года, которых касался в своем романе «Война и мир» и которые он тщательно изучал. Потом как раз мне привелось на офицерском экзамене отвечать о кампании двенадцатого года, и я, именно благодаря тому, что многое узнал не столько из учебников, сколько слушая рассказы графа Льва Николаевича Толстого, получил на экзамене полный балл.

В то время граф Лев Николаевич Толстой никакими странностями своего костюма не отличался; одевался он изысканно, изящно, хотя и несколько небрежно, что называется, никогда не был прилизан. В манере графа держать корпус и в его твердой красивой походке сказывалась военная выправка.

Хотя Лев Николаевич в то время был весь поглощен событиями двенадцатого года, но иногда он меня расспрашивал о моих парижских впечатлениях. Я воспитывался в Париже, окончил там Licee Napoleon [1] , а потом на высших курсах Сорбонны слушал лекции Ренана и Реклю. Из Парижа приехал я, плохо зная русский язык, так что потом с трудом окончил гимназию в Москве. И даже окончив русскую гимназию, я в то время предпочитал рассказывать графу Льву Николаевичу Толстому мои впечатления по-французски – это мне было легче. Я был свидетелем Парижской коммуны в семьдесят первом году; я видел обе осады Парижа… Граф Лев Николаевич Толстой всем интересовался: и Реклю, и Ренаном, и Парижской коммуной.

Я рассказывал графу Льву Николаевичу Толстому между прочим о Реклю, что он не столько обращал внимания на то, чтобы слушатели его лекций знали, где какой город и приток реки, сколько на то, чтобы все хорошо знали, чем богата каждая страна и какое ее общественное состояние… О Ренане рассказывал я, между прочим, как он сравнивал все вероисповедания… Лев Николаевич много расспрашивал о Ренане.

Подробно расспрашивал меня граф Лев Николаевич Толстой об ужасах междоусобной войны, о Парижской коммуне. И поныне я без содрогания не могу вспомнить того, что видел в Париже в марте, апреле и мае 1871 года. Много видел я потом крови и людских смертей: офицером 13-го Нарвского гусарского полка я принимал участие в войне с Турцией… Но никакие ужасы войны не могут сравниться со сценами насилия и человеческого озверения, с теми сценами жестокости и кровожадности, какие бывают в междоусобной войне. Когда я рассказывал графу Льву Николаевичу Толстому о Парижской коммуне, мои воспоминания о ее ужасах были ярки. Особенно подробно Лев Николаевич расспрашивал меня о второй осаде Парижа.

Граф Лев Николаевич Толстой ровно на двадцать лет старше меня, поэтому он меня, в то время двадцатитрехлетнего молодого человека, называл на «ты»; он указывал иногда мне на мою привычку слишком откровенно высказываться и говорил мне: «Язык твой – враг твой». Иногда граф Лев Николаевич Толстой называл меня «бесшабашная голова». Он всегда относился ко мне, как и ко всем нашим знакомым, сердечно и внимательно, и я сохранил о нем воспоминания как о превосходном человеке. С тех пор мы не встречались.

Когда окончилась Турецкая война, я опять уехал в Париж и там познакомился с Ги де Мопассаном.

Я встречал Ги де Мопассана во многих знакомых домах нашего круга. Особенно часто мы встречались у одного из братьев де Гонкур и у виконта де Нусака, который приходится мне двоюродным дядей по моей матери, урожденной маркизе Бланшар де ля Бордери. Виконт де Нусак, мой дядя, еще жив: это теперь глубокий старик; жил он всегда холостяком – так и не женился. У него собиралось большое общество, все больше холостяки, бывали и дамы, но такие, которые не стесняются бывать у холостяков. У виконта де Нусака всегда завтракало, обедало и ужинало большое общество, особенно много подавалось трюфелей с собственных плантаций де Нусака и вина его же собственных виноградников. Ги де Мопассан любил посещать виконта де Нусака и подолгу иногда у него засиживался.

Когда появлялся Ги де Мопассан, общество как-то особенно оживлялось, разговоры становились содержательнее; каждый старался сказать что-нибудь очень остроумное – в этом состязались. Пикантные двусмысленности, которые, кажется, только на одном французском языке возможны в пределах приличия, – в этом тоже состязались. Звали Ги де Мопассана: beau Causeur – прекрасный рассказчик; и действительно: удивительно интересно, увлекательно, захватывающе как-то он говорил… И общество всегда особенно любило его слушать… Он мог говорить интересно и увлекательно решительно обо всем, о чем хотите… О чем он говорил – это зависело от компании, от обстоятельств, от злобы дня. Когда совсем не было дам, Ги де Мопассан рассказывал невозможные вещи, и столько бывало смеха, веселья… А когда бывали дамы, хотя и такие, которые не стесняются бывать в холостой компании, Мопассан оставался строго корректным и к этим дамам относился без малейших вольностей, вполне вежливо и как истинный джентльмен. Это не мешало Мопассану оставаться beau causeur и занимать все общество.

Мне казалось, что Мопассан мало имел личных друзей, он, казалось мне, ни с кем не сходился до интимности и дружбы, а в обществе зато он был, что называется, душа человек. Впрочем, всегда корректный в светском отношении, Ги де Мопассан не прочь был иногда с чисто французской манерой высмеять иного, уязвить остротой, но так, чтобы не обидеть… Ги де Мопассан казался мне веселым, жизнерадостным. А каким он бывал один, вне того общества, в котором я встречал его, – не знаю…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.