НОВАЯ КВАРТИРА

Гопко Антон

Жанр: Современная проза  Проза    Автор: Гопко Антон   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I.

— Холодно.

— Шутка ли, уже ноябрь-месяц, а отопление всё не включат никак.

Двое немолодых людей сидят на ветхом ободранном диване напротив только что выключенного телевизора, чьё глухое молчание и темные враждебные контуры выглядят особенно неприветливо из-за того, что в комнате практически нет мебели. На мужчине вязаный колючий свитер, ноги его закутаны в выцветшее шерстяное одеяло. Женщина одета в болоньевую куртку и синие тренировочные штаны.

— И не заметили, как стемнело, — вздыхает она.

— Какая всё-таки штука жизнь, — говорит ей муж. — Надо же было нам получить эту квартиру, когда дети от нас уже уехали. Нам-то двоим она и не нужна. Нам-то и в старой хорошо было бы. Ещё лучше было бы.

— Нам не нужна — детям нужна. Дети из Москвы вернутся — где им жить?

— Да что я — не понимаю что ли! — он вздыхает, кряхтит, ругается на «острый хандроз», потом не спеша, с чувством произносит: — Ну что, Ольга, пойдём чайку попьём.

Они медленно встают, поправляют покрывало на диване и идут на кухню. Он, широкоплечий и поджарый, даже тощий, садится на одну из белых деревянных табуреток возле стола. Его жёсткие курчавые волосы сильно и равномерно тронуты сединой. Она ставит старый чайник — такой привычный — на электрическую плиту — такую незнакомую и чужую. Затем эта располневшая, когда-то красивая женщина с усталым лицом и длинной чёлкой, зачёсываемой назад, достаёт из холодильника банку смородинового варенья, второй раз ополаскивает старую заварку, и они греют стаканами руки и пьют, причмокивая, горячую, чуть желтоватую жидкость.

— А может, детям эта квартира и не понадобится, — весело говорит он, — может, они в Москве останутся.

— С чего они останутся в Москве, кто их там оставит? — отвечает жена, оптимизм мужа её явно раздражает.

— А что, Лидушка уже три года как институт закончила, а всё в Москве.

— Ну так прописки-то у неё нету, не будет же она вечно квартиру снимать! Это сейчас у неё работа есть, а что там дальше будет — кто его знает. Тебе уже пятьдесят лет скоро, а ты всё мечтаешь!

— Да что ты всё заладила, а! Серёжка зато у нас в этой… в аспирантуре. Это значит без пяти минут кандидат… — Он вытянул ноги, так, что коснулся ими ножек табуретки жены, заложил руки за голову и задорно улыбнулся: — Нет, Оленька, ты не говори, дети у нас замечательные. Сама посуди. Мы с тобой оба без высшего образования, я всю жизнь на заводе, ты тоже. А дочки обе с медалью школу закончили: Лидушка с серебряной, Марусенька с золотой. Серёжка, правда, без медали закончил, но тоже хорошо учился. А теперь посмотри. Старшие уже получили высшее образование, младшая дочка на втором курсе, учится хорошо. И все — не где-нибудь, а в Москве. Они уже, можно сказать, в люди вышли.

Разговоры об успехах детей велись каждый вечер и составляли теперь чуть ли не единственную радость супругов.

— А всё почему, — продолжал, разойдясь, довольный отец, — потому что хоть я сам и не учился, но не хотел, чтобы дети повторяли мои ошибки, и с малолетства им твердил: ученье — свет, неученье — тьма. И вдолбил им это в голову. И выросли — люди. У них не ветер в голове, а дело.

— Васенька, — неуверенным голосом перебила его жена, — надо бы Марусе ещё денежек послать.

— Пошлём. Если зарплату не задержат опять, то пошлём.

— А если задержат, что же ей, с голоду теперь помирать! В Москве-то жизнь, наверно, дорогая. Надо будет из тех денежек, что Лидушка дала, взять и послать.

— Да, надо будет, — вздохнул отец.

— Те-то двое уже взрослые, — как будто в чём-то оправдываясь, сказала мать, — а за Марусеньку у меня сердце болит, не переставая. Кто знает, что там с ней.

Женщина замолчала, склонила голову на грудь и задумалась. Она вспомнила последний телефонный разговор, заметную только матери неуверенность в голосе дочери, когда та говорила, что у неё всё в порядке. Ольга посмотрела в окно, за ним не было видно ничего, кроме темноты, и женщине вдруг подумалось, что такая же тёмная и холодная ночь сейчас в Москве, а дочка её, может быть, совсем одна. Её лицо внезапно осклабилось, она резко всхлипнула и сипло, со свистом задышала, пытаясь сдержать рыдания и размазывая по щекам блестящие слёзы.

Муж на секунду растерялся, потом оперся локтями на стол и ласково произнёс:

— Что ты, Ольга, что ты, родная, брось. У неё всё хорошо. Помнишь, она говорила, что у неё там друзей много. И с учёбой всё в порядке. Ей ещё лучше, чем нам, Маруське-то. Ну что ты, честное слово.

Ольга перестала плакать и молча уставилась в коричневый круг на клеёнке, образованный давным-давно неосторожно поставленным котелком.

Василий допил чай и поставил чашку на стол. Потом зевнул и сказал, заложив руки за голову:

— Нет, мы за своих детей можем быть спокойны. Они у нас правильно воспитаны. Они не то что нынешняя молодёжь. У нынешней молодёжи чёрт-те что в голове творится. Вот смотрел я сегодня передачу — «Тему», — они там всё обсуждали, какое должно быть это — половое воспитание детей. Одни говорят одно, другие другое, тьфу, слушать противно! И только одна пожилая женщина встала и сказала: сколько можно это обсуждать, когда надо обсуждать, как уберечь детей от всего этого, чтобы дети росли нравственными. Одна только женщина такая. Вот что теперь творится. А я вот думаю, могло ли быть хоть что-нибудь подобное при Советской власти!

Жена подняла на мужа глаза и спокойно сказала:

— Ладно, Василий, пора и честь знать. Сколько там времени? Эх, ничегошеньки себе! Уже одиннадцать! Засиделись мы с тобой.

Она взяла со стола чашки и повернулась к раковине. Он смотрел, как она их моет. В его взгляде совсем не было нежности, но было что-то гораздо большее — чувство настолько глубокое, что о нём никогда не говорилось ни вслух, ни даже про себя. Так можно смотреть только на женщину, которая готовила тебе еду без малого тридцать лет, от которой у тебя трое детей, которая тебе ни разу не изменяла и которой ты ни разу не изменял, с которой ты настолько неразрывен, что давно уже не чувствуешь потребности поцеловать её. Это был взгляд чистой и возвышенной любви, которая не умирает.

Она домыла посуду, они выключили на кухне свет и пошли спать.

II.

Ольга уже довольно давно находилась в бессрочном отпуске, завод, на котором она работала, встал. А на следующий день и Василий пришёл домой около двух часов дня и как всегда весело сказал:

— А нас уже отпустили. Работы нет. Деталька одна закончилась, а её выпускают там где-то, в Казахстане.

— И что же теперь будет? — испуганно спросила Ольга.

— Что будет. У завода денег нет детальку ту купить. А казахам они задолжали уже немалую сумму. Ну казахи и не хотят, понятное дело, слать её сюда, детальку эту. Что будет, проворчал он. — Развалили Союз…

— И как же теперь быть?

— Как теперь быть. А шут его знает. Деньги нужны.

— А деталька-то будет? — не отставала Ольга.

— А незнай будет, незнай нет. Мы, говорят, решать будем. А что решать, если денег нету.

— Ну и ладно, — утешила его Ольга, — зато на работу не пойдёшь, квартирой наконец займёшься.

— Как же не пойти — пойду, — ответил Василий. — Не приходить не велели — значит, найдут, что делать.

— Вот изверги! — возмутилась Ольга. — Зарплату не платят, а на работу ты им ходи.

— Что же это ты такое говоришь! — закипятился в ответ муж. — Ты радуйся, что работа есть! И не в ларьке каком-нибудь, а на государственном предприятии. А что зарплату не платят — это ничего. Потом всё выплатят. Всё, всё компенсируют.

Он, не разуваясь и не раздеваясь, стоял в прихожей, в нерешительности поджимая губы и что-то мучительно обдумывая. Наконец Василий сказал:

— Ну что, Оленька, Маруське-то деньги из Лидушкиных возьмём? — И не дожидаясь ответа, начал деловито рассуждать: — Сколько мы ей пошлём? Я думаю, тысяч триста, не меньше.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.