Первая любовь

Брюсов Валерий Яковлевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Первая любовь (Брюсов Валерий)

Я рассказал ему о своей первой любви. После мы долго молчали. Наконец он заговорил тихо, словно говоря самому себе:

– Нет, моя первая любовь была иная. Вернее, любви здесь и не было вовсе, была ненависть. Мне тогда было лет шестнадцать. По годам я был уже не мальчик. Но я был воспитан дома, среди женщин, не был ни в школе, ни в гимназии. Поэтому я совсем не знал жизни, был робок, застенчив, всегда углублен в себя. Впрочем, я много читал и много мечтал.

Зимой я перенес довольно опасную болезнь, и весной доктора меня послали на юг, в Крым. Отец настоял, чтобы я ехал один, без провожатого. В Крыму я должен был жить в Судаке, у нашего родственника, Николая Николаевича Пряхова, у которого была там своя дача. Жену его звали Антониной. Этой женщине, которой было тогда уже за тридцать, мне и пришлось дать свои первые клятвы любви. Но, повторяю, я ее ненавидел.

Наш роман начался с первого дня встречи. Помню, я приехал усталым, но опьяненным и этой усталостью, и всем новым, что открылось мне: морем, миром гор, южным воздухом. А Антонина, едва дав мне напиться чаю, увела меня в горы. Среди разноцветных скал, причудливо изогнутых сосен и весенних крокусов – я почувствовал себя причастным жизни природы. Антонина казалась мне не то товарищем, не то каким-то стихийным существом, лесной девой.

Вечером мы спустились с ней к морю. Светила луна. Ее лучи падали в воду и превращались в тысячи извивающихся змей, которые неустанно сплетали и расплетали свои блестящие кольца. Далекая горная стена казалась подступившей к самому берегу и загородившей весь остальной мир. Мы были словно замкнуты в сказочной области. Все было возможно, все было прекрасно. Мы сели у самого прибоя на камне. Я взял Антонину за руки и целовал ее в глаза и в губы, потому что это соответствовало всему, что было во мне, и всему, что нас окружало. Она тихо смеялась на мои поцелуи.

Когда на другой день, утром, мы сошлись за кофе, между нами уже была тайна. Антонина показалась мне немолодой и некрасивой. Ничто не влекло меня к ней. Но когда она чуть-чуть улыбнулась мне, я не мог не ответить ей. За кофе я разговаривал с Николаем Николаевичем о родных. Когда же он ушел, Антонина спросила меня:

– Я утром всегда лежу в гамаке, хотите мне читать? Смутное сознание советовало мне отказаться, но я ответил в тон вчерашнему вечеру:

– А вы думаете, я могу хотеть чего-нибудь иного?

Этот ответ решил мою судьбу.

В музыке от выбора тональности зависит весь склад пьесы. Первые слова дают направление всему разговору. Наши первые поступки в новом обществе обусловливают все наше дальнейшее поведение. Та роль влюбленного пажа, которую я принял на час, – поработила меня. Какое-то особое чувство не позволяло мне с той минуты ни сказать слова, ни сделать поступка, которые нарушили бы выбранный мною тип. Это было, конечно, то чутье художника, которое не допускает прерывать мелодию диссонансом, вставлять в стихи слова, противоречащие стилю пьесы, и класть на полотне рядом дисгармонирующие краски.

С этого дня началось мое рабство.

Я почти не отходил от Антонины. Я старался предупредить ее мимолетные желания: достать ей цветов, принести веер, кресло… Когда Антонина уходила куда-нибудь, я всегда следил за ней глазами: я знал, что она обернется и, торжествуя, поймает мой взгляд. Когда она бывала у себя в комнате, я садился в саду под платаном и смотрел на ее задернутое шторой окно. Когда мы оставались наедине, я вымаливал у нее позволения поцеловать ее руку.

И как я ненавидел Антонину за это рабство!

Каждый вечер, ложась спать, я давал себе клятву, что встану на другой день свободным. Но утром, встретив первый взгляд Антонины, я попадал безнадежно в круг прежних слов и прежних поступков. У меня не было воли разорвать эту крепкую цепь. Как вол, я вновь покорно подставлял шею под ярмо собственной лжи.

Впрочем, в один из первых дней я сделал попытку бежать. Встав до зари, я ушел в лес, провел там весь день, упивался свободой. Но настал вечер.

Надо было вернуться. Подходя к калитке нашей дачи, я почувствовал, что возвращаюсь к рабству. Я вошел в сад, как пойманный беглец.

Антонина сидела на террасе. Она намеренно не взглянула на меня. Ей хотелось меня наказать. Как я рад был бы продолжить это наказание до бесконечности! Но то же самое художественное чувство подсказывало мне что влюбленный паж должен подойти к своей царице и, не стыдясь унижения, каяться и просить прощения.

Выбрав время, я это сделал. Я сказал Антонине:

– Я думал убежать от своей любви. Но только яснее увидел, что не она во мне, а я в ней. Любовь к вам – мой горизонт. Куда бы я ни пошел, мое сердце всегда будет в центре его.

Вскоре после этого к нам на дачу приехали на несколько дней два молодых офицера. Втайне я мечтал, что Антонина влюбится в одного из них, по крайней мере, предпочтет их ухаживания моим. Но открыто я ее ревновал к ним, ревновал дерзко, по-мальчишески. После одной из моих выходок Антонина прогнала меня.

– Убирайтесь от меня и не смейте мне на глаза попадаться!

Я делал вид, что в отчаянии. Но сам убежал, дрожа от блаженства. Те два дня, что я находился в опале, были для меня счастливейшими днями в Крыму. Потом Антонина простила меня, позволила мне вновь быть с ней. Я готов был плакать, но делал вид, что счастлив безмерно.

Кто мне странным образом нравился – это муж Антонины, Николай Николаевич. Он был математик по образованию, а я увлекался математикой. У него был на даче хороший телескоп. Я отдыхал душой, когда мне удавалось убежать к нему от Антонины и вместе с ним ловить ускользающие планеты. Я заслушивался его объяснений разных вопросов высшей математики и философии чисел… Но мое ухаживание за Антониной было слишком грубым. Сначала Николай Николаевич смеялся над ним; потом, видимо, оно рассердило его, и он начал удаляться от меня.

В середине мая Антонина назначила мне свидание ночью.

Я выбрался из своей комнаты, неся башмаки на руках. Я узнал в ту ночь впервые, что знают любовники и воры: как неестественно громко скрипят половицы в ночном безмолвии. Я дождался Антонину в саду. Она пришла свежая, веселая, словно после утреннего купанья. Она хохотала над своим мужем, который спал с ней в одной комнате и не слышал, как она ушла. Мне ее хохот был противен.

Лежал туман, но мы пошли в горы и поднялись выше тумана. Мы бродили по обрывистым, осыпающимся тропинкам в полном мраке крымской ночи. Когда, обернувшись, мы смотрели на море, – его не было. Было только небо, в вышине со звездами, а внизу без звезд.

Пока мы шли, меня мучила одна мысль: что Антонина захочет отдаться мне, как любовнику. При этой мысли я трепетал от ужаса и отвращения. Но когда мы сели где-то на лужайке, на влажном дерне, я, целуя ее руки, стал умолять ее именно об этом. Она тихо смеялась и отказывала мне. Я с ненавистью обнимал ее упругое тело и клялся ей в любви. Когда же она говорила мне: «Ты – моя маленькая прихоть», – я готов был задушить ее.

Так провели мы там несколько часов. Я – умолял и боялся, что она согласится. Она смеялась на мои мольбы. Когда настало время возвращаться домой, я долго просил ее помедлить, побыть со мной еще несколько минут, несколько мгновений. А в действительности я страстно хотел вернуться скорей, поспешней. Меня мучила мысль, что наше отсутствие могут заметить; я думал о муже Антонины. Воображая, что он скажет мне, если узнает, что подумает обо мне, – я весь изнемогал… не от страха, о, нет! а от детского сжимающего стыда.

Когда мы подходили к даче и на нас лаяли собаки, я едва держался на ногах от волнения. В доме все спали. Поняв, что все обошлось благополучно, я почти молился от счастья.

Но, прощаясь, Антонина сказала мне:

– Завтра приходи опять, и, может быть, я буду добрее…

В темноте я не видел ее глаз, но она, вероятно, лукаво улыбалась. Мне представилось, что кто-то ударил меня прямо по лицу. Наклонившись, я стал опять целовать руку Антонины, словно стараясь скрыть блаженное смущение.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.