Корона на завязочках

Литинская Алина

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Алина Литинская

Корона на завязочках

Повесть-сюита [1]

Внучкам Эве и Настасье

Мне жизнь оставила в наследство детство

Алеманда

Лист бумаги складывается вдвое, но не поровну, а так, чтобы одна половина была больше другой, а по сгибу вырезаются зубцы. И получаются две короны. Настасье шесть лет, она берет меньшую: принцесса. Мне ничего не остается, как взять большую. И мы принимаемся за дело — режем овощи на винегрет. Настасья наклоняется и роняет корону. Убегает и возвращается в короне, завязанной на тесемках.

— Бабушка, когда моя корона испортится, я сделаю себе запасную.

— Короны не портятся и запасных не бывает.

— Бабушка, сними корону. Королевы не делают винегрет.

— Вот еще, — обиделась бабушка, — именно королевы и делают винегрет. Королевы потому королевы, что всё делают, в том числе и винегрет.

— Нет, — уверенно говорит Настасья, — нет, королевы должны вот так сидеть, — она сложила руки на коленях и опустила глаза.

— Но ведь это скука безумная, сидеть так всё время, — говорит Королева.

— Нет, не всё время. А только тогда, когда гости приходят. Когда надо показать, что ты — королева.

Настасья подвинула кресло и втиснула в него бабушку (Королеву). Королева смиренно сложила руки на коленях, как было показано, и опустила глаза. Перед ней стоял белый мишка в положении хвостом кверху, что означало глубокий поклон.

— Что скажешь, заморский гость? Из-за какого моря прибыл? Рассказывай!

— Нет, Королева, Ваше Величество, это ты говори, — ответил мишка девчачьим голосом. — Давай рассказывай!

Была такая практика: ходили мы гулять с Настасьей, а по соседству — дом с высоченным крыльцом, ступенек, наверное, в двадцать. Настя забиралась на верхнюю ступеньку, садилась, подперев щеку ладошкой. Бабушка оставалась на асфальте. Галерка. Настоящая галерка. Настя — раешница.

— Давай, пой!

Далее следовала любимая в то время песня «Тридцать три коровы».

Так сложилась привычка подавать сигналы сверху-вниз: «Ну, давай, пой!», — или снизу-вверх: «Давай, рассказывай!». Прохожие оглядывались и улыбались: странная женщина на странном языке обращается к девочке, которую и не разглядеть-то сразу: кроха на верхотуре.

— Давай, рассказывай, — говорит мишка всё тем же голосом.

— Ладно, Медведь, я расскажу историю… — Королева, хоть и королева, но покорна, как… как не знаю кто…

…историю о том, как первый раз ходила в театр. Я была младше, чем Настя сейчас, и впервые узнала, что это такое — театр, и узнала, что есть на свете актеры, и что в театре всё похоже на то, как в жизни, только лучше. Спектакль назывался «Проделки Скопена». Долго помнила слова из этого спектакля, он на украинском языке шел: «Якого чорта вiн полiз на ту галеру!? Якого чорта ви торгуєтесь?».

Я умирала. Меня скрючивало от смеха, когда вспоминала этот текст. Почему — не знаю. Вот такая загадка. Помнила долго, вот и сейчас вспомнила. А дядя Миша играл Скопена, мне папа сказал, что артиста зовут Миша Рост.

Повели меня в другой театр, оперный, там все поют. Но получилось всё не так хорошо, как в том, где были Скопен и дядя Миша Рост. В опере запел вроде бы мальчик, его Ваней звать, запел про коня, который в поле пал, я встала и сказала громко:

— Чего стоишь, чего поешь, беги скорей, Сусанина куда-то повели…

Это было нехорошо с моей стороны и мне это объяснили, когда мы выходили из зала.

Война прошла-прокатилась, и все дети стали взрослыми, а я все равно помнила спектакль «Проделки Скопена» и дядю Мишу, которого так и не видела в жизни. Так бывает, почему — не знаю.

Однажды папа взял меня с собой, когда шел по своим делам, как все взрослые. Помню, была длинная деревянная лестница, а в конце ее — площадка и окно. На лестнице — темно, а на площадке — светло. Поднимаемся мы медленно, папа впереди меня на пару ступенек, за ним плетусь я. На площадке люди, они передо мной, как из-под воды поднимаются. Но папа видит чуть раньше: он выше меня и стоит впереди. И вдруг бросается к одному: Миша, Миша. Видно, что они рады друг другу. Живой — живой… Тогда, после войны, каждый живой как подарок был другому живому. Я подхожу, глаза таращу и вижу: стоит то ли костыль, то ли палка. Вот, говорит Миша, на фронте ранило… А папа вспомнил, что я стою рядом, и говорит, что дочка вот, помнит Скопена. И замолчали оба.

И прошли годы. И оказалось, что живем мы с дядей Мишей по соседству, дом'a стояли рядом и двор общий. И стали мы видеться часто. Дядя Миша медленно так прохаживался с палочкой. Необыкновенно красивый человек, и все было в нем необыкновенно, даже палочка с набалдашником. Ни у кого такой не было. Дядя Миша, наверное, не догадывался, что я — та самая девочка, что стояла на площадке рядом с папой, и вообще не помнил того случая. А я, конечно, помнила и всё думала, могла ли я предположить, что жизнь повернется так, что я смогу видеть дядю Мишу чуть ли не каждый день, и что он поведет в театр моих детей, как когда-то меня водили на спектакль «Проделки Скопена».

Настасья взяла мишку на руки и направилась к выходу.

— Мы решили, — говорит она, — пойти в театр. Мишенька там никогда не был! А в театре продают мороженое? Ты купишь нам мороженое? На Северном Полюсе всюду мороженое.

Мюзет

Эта девочка рада оказаться в комнате, где стоит старый сервант с мутным стеклом. В доме есть большое зеркало, в котором мама осматривает себя с головы до ног, когда собирается идти куда-нибудь; но, по сравнению со старым стеклом, зеркало — скучная вещь. Зеркало — то же самое, что всё вокруг, только лево-право, право-лево наоборот. Это смешно, но стекло интереснее. Когда перед ним танцуешь, получается что-то еще, кроме танца. Будто грифелем плашмя по бумаге или по стеклу водишь… и блики от лампочек дрожат, словно подмигивают, и особенно сильно, когда по улице проезжают машины или трамвай;

…и сирень — сколько ее? — она отражается в зеркале, а зеркало отражается в серванте — ничего не разберешь. И на чем стоит — непонятно;

…и окно, оказывается, какое красивое, голубое, а за ним — ветки близко-близко и колышутся, будто тихонько говорят между собой;

…и бабочка — откуда она?… и в серванте всё позванивает, и можно постараться стать так, чтобы чашка с блюдцем повисли прямо над головой, как на картинке, а если шагнуть чуть в бок и присесть, другая чашка застывает на плече, словно цветок; и как ни танцуй — всё красиво. Потому что плохо видно. И музыка… тихая, грустная музыка, в ней что-то еще, кроме того, что вызывает желание танцевать, как по воздуху плыть… и так мучительно хочется узнать, что же это…

Напротив дома сидит старик — сосед. Всегда под старым каштаном — там тень; руки сложил на рукояти палки и прижал их подбородком. А голова его — большая, белая и круглая, как шар. Сидит себе, сидит так весь день, а рядом — собака, тоже положила голову на лапы. И лежит так все время, пока хозяин сидит под деревом. Целая картина получается, только грустная. Старик никогда не открывает глаз: он всё узнает по звукам и запахам. Рядом с ним на стуле стоит ящик с ручкой. Старик покрутит ручкой, поставит пластинку, и она начинает играть. Это патефон, — говорит старик. А пластинки он выбирает наощупь, даже не поворачивая головы. Его пальцы, видно, знают, какая пластинка что играет. Но все они играют негромко и с шипением.

Девочке нравится стоять рядом со стариком и смотреть на то, чего он не видит — на прохожих. А он говорить не говорит, а что-то бормочет. Прошла тетя, впереди себя коляску толкает. От старика, как эхо, откатывается: «Коляска, коляска…». А потом: «Какие цветы… Фиалки, что-ли?». Я не вижу цветов. Я вижу большую плетеную корзину на руке какой-то женщины. А в корзине сложена тряпка. И вдруг, откуда ни возьмись, выпала и покатилась монета. Пес поднял голову, обнюхал вокруг себя асфальт, вздохнул и снова положил голову на лапы. И тогда девочка ни с того, ни с сего спросила:

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.