Черный легион

Сушинский Богдан Иванович

Серия: Секретный фарватер [0]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Черный легион (Сушинский Богдан)

Scan Kreyder — 30.07.2015 STERLITAMAK

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Если бы Иисус Христос явился сегодня, никто не стал бы Его распинать.

Его пригласили бы к обеду, выслушали и от души посмеялись.

Т. Карлейль

1

Проснулся гауптштурмфюрер [1] СС Отто Скорцени в то мгновение, когда, не удержавшись на воздушной волне, его десантный планер врезался в мрачный утес у самой вершины горы Абруццо.

Высшие Силы словно бы демонстрировали тот исход судьбы, которого во время операции по освобождению Муссолини первому диверсанту рейха удалось избежать только с их помощью.

Как бы предвещая сей астральный сон, Скорцени — смертельно уставший, буквально свалившийся в постель — успел подумать: «А ведь там, в горном массиве Гран Сассо, произошло чудо. Почти до самого начала операции у меня было твердое намерение взлететь первым. Но я почему-то выбрал свой жребий под номером пять. Это была самая настоящая рулетка. Я выбрал пятый — а четыре планера, поднявшиеся в воздух до моего взлета, разбились. Как же все призрачно в этом мире, Господи! Как все случайно и призрачно! Впрочем, случайно ли..?»

Уже «погибая» у вершины Абруццо, за каких-нибудь пятьдесят метров от туристского отеля «Кампо Императоре», в котором около двухсот карабинеров содержали под стражей своего дуче Бенито Муссолини, гауптштурмфюрер сумел крикнуть: «Это неправда! Я достиг этой вершины! Я достиг ее! Я еще вернусь в этот мир! Я еще пройду его от океана до океана!»

«Погибая», но с вещими словами на устах, он и вернулся в действительность, из которой в этот раз его вырвала пока еще не смерть, а всего лишь кратковременное забытье.

Еще окончательно не придя в себя, Скорцени инстинктивно вцепился в рукояти двух пистолетов — одного в расстегнутой кобуре, другого — лежащего на кровати, рядом, у кармана брюк — и лишь тогда открыл глаза и мгновенно осмотрел помещение.

«Отель? Номер? Похоже, номер. Отель «Империал»? Вена? Да ведь это же, черт побери, Вена! «Империал»!»

Восстановив в такой последовательности реальность, в которой он ощутил себя, Скорцени сразу же вспомнил все, что предшествовало его появлению здесь, почти в самом центре, австрийской столицы.

«В утес врезался четвертый планер! Четвертый! — напомнил он Высшим Силам. — Но я-то, я-то летел в пятом!»

— Простите, гауптштурмфюрер, — возник на пороге оберштурмфюрер [2] Гольвег, выполнявший в отсутствие Родля обязанности адъютанта и личного телохранителя. — Вы просили разбудить ровно в пять.

— Могли бы и догадаться, что несколько запоздали с этой своей услугой, — пророкотал слегка приглушенным кремниевым басом Скорцени.

Он лежал в полном обмундировании на застеленной белоснежной простыней постели, упершись каблуками сапог в довольно низкую спинку.

— Не сомневался, что проснетесь ровно через час. Но долг есть долг, — слегка стушевался русоволосый верзила, которого в Югославии очень часто принимали то за македонца, то за словенца.

— Вот именно, оберштурмфюрер: долг! — Скорцени поднялся, и Гольвег снова, уже в который раз, отметил про себя, что уродливые шрамы, исполосовавшие всю левую щеку и подбородок, лишь дополняют образ этого могучего человека — огромного роста, с непомерно широкими мужественно обвисающими плечами и тем не менее гармоничной атлетической фигурой. Дополняют, а ни в коей мере не разрушают, не уродуют. — Солдатский долг!

Гольвег, как и другие эсэсовцы, которым приходилось близко соприкасаться с Отто, редко видели его мрачным или злым, а еще реже — в гневе и ярости. Другое дело, что само присутствие Скорцени вселяло в окружающих ощущение какого-то суеверного страха перед ним. Страха, но в то же время, в любой опасной ситуации — уверенности. Его холодный пронизывающий взгляд, отрывистая рокочущая речь, в соединении с абсолютной непринужденностью поведения, подкрепленной совершенно очевидной для каждого магически воздействующей физической силой, почти мгновенно взбадривали, заставляя переоценивать свои силы и веру в них.

Этому человеку охотно подчинялись. Он вызывал желание подчиняться. За ним не страшно было идти. За ним хотелось идти. И все же… страх. Гнусный мистический страх, который Гольвег всячески старался если не перебороть, то уж во всяком случае основательно скрыть от других.

— Однако о долге поговорим потом, — продолжил Скорцени. — Как чувствует себя наш друг Муссолини?

— Блаженствует в своем суперлюксе. Балкон остается закрытым. Агент Призрак следит за этим.

— Побаиваетесь, как бы Муссолини не вздумалось озарить венцев мудростью своих речей?

— От него можно ожидать чего угодно.

То, что вырисовывалось на лице Скорцени, между шрамами и губами, трудно было назвать обычной человеческой улыбкой. Однако Гольвег должен был воспринимать эту гримасу именно так. И, конечно же, не решился напомнить га-уптштурмфюреру, что приказ ни в коем случае не подпускать дуче к балкону исходил именно от него.

— Как ведет себя охрана?

— Без инцидентов.

— Агенты в штатском?

— Особого внимания не привлекают. Если бы не десантники, перекрывшие вход в это крыло отеля…

— Берлин? — резко перебил его Скорцени.

— Молчит.

Скорцени пристально посмотрел на Гольвега, словно заподозрил, что тот пытается скрыть от него звонок из столицы рейха, и резко повел плечами, будто разминался перед выходом на ринг.

— Но он действительно молчит, — не выдержал оберштурмфюрер.

— В такой ситуации Берлин не может молчать, Гольвег. Он не должен молчать. Не имеет права. Перед лицом истории…

2

Едва Скорцени молвил эти слова, как дверь открылась и на пороге возник унтерштурмфюрер [3] Ланцирг, известный в кругах диверсантов под кличкой Призрак.

— Гауптштурмфюрер, вас к телефону. Берлин.

— А вы говорите: «Берлин молчит», — резко бросил Скорцени, с ног до головы смерив оберштурмфюрера откровенно сочувствующим взглядом.

— Так было.

— Когда творится история, Гольвег, Берлин молчать не может. Тем более, что это творится история войны.

Гольвег промолчал и еще больше вытянулся, демонстрируя почти идеальную, фельдфебельскую, выправку.

Конечно, манера Скорцени вести себя, манера общаться с подчиненными — а в некоторых случаях и с офицерами намного выше его по чину — всегда шокировала И не только Гольвега. Однако человек, осуществивший в свое время арест федерального президента, а затем и канцлера Австрии, захват Муссолини в Италии и множество других отчаянных, иногда просто-таки невероятных по авантюрности своих замыслов операций, имел право и на жесткий взгляд, и на этот тон — тут уж Гольвег старался быть справедливым по отношению к нему.

Тем более, что в конце концов Скорцени никогда не орал на своих людей. Даже его всем известный «тевтонский рык», которым он осаждал зарвавшихся и приводил в чувство малодушных, был всего лишь способом внушения. Внушения мужества, воли, своей, данной Богом и фюрером, власти.

А власти, следует сказать, он получал все больше и больше. Для Гольвега это не являлось секретом. Причем власти не только в стенах Главного управления имперской безопасности, но и в пределах всего рейха. Впрочем, в последние дни и за его пределами.

— Берлин не может молчать в такое время, оберштурмфюрер! — прогрохотал Скорцени, направляясь в дальнюю комнатку своего пятикомнатного приюта, где находился телефон, номер которого уже был хорошо известен в ставке Гитлера, а также в приемных Гиммлера, Кальтенбруннера и Шелленбер-га. — Кто? Фюрер? — спросил он у шагавшего вслед за ним Ланцирга, не стесняясь того, что на другом конце провода могли слышать его рык.

— Пока только начальник личной охраны бригадефюрер и генерал-майор войск СС и полиции…

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.