Пасторский сюртук. Гуннар Эммануэль

Дельбланк Свен

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Пасторский сюртук. Гуннар Эммануэль (Дельбланк Свен)

Сборник произведений Свена Дельбланка открывает новую серию издательского объединения «КАНОН-пресс-Ц» — «Кучково поле», которая называется «Шведская литературная коллекция».

Книги серии подготавливаются издательствами «КАНОН-пресс-Ц» и «Кучково поле» совместно со Шведским институтом (Стокгольм) и отделом культуры посольства Швеции в Российской Федерации.

Особую благодарность хотелось бы выразить персонально координатору проекта «Шведская литературная коллекция» Юлиане Яковлевне Яхниной, руководителю российских программ Шведского института Хелен Сигеланд и советнику по культуре посольства Швеции в Российской Федерации Юхану Эбергу.

Два романа

Свен Дельбланк — шведский писатель, и шведские реалии безусловно присутствуют в зачине первого из двух предлагаемых читателю романов: ГУННАР ЭММАНУЭЛЬ. Однако сама эстетика обоих романов — общеевропейская эстетика наших дней. Автор, и это характерно для многих сегодняшних европейских сочинений, не изображает только лишь современность, тем охотнее перенося своего читателя в прошлое. В то прошлое, которое столь щедро и красочно уже представлено нам и историей, и последовавшей литературой. Ключевым моментом является игра со Временем.

Этому есть объяснение — современная европейская жизнь выровнялась, и стала несколько скучна своим однообразным благополучием. Люди одинаково одеты и одинаково погружены мыслью в газетно-телевизионный мир, а обстоятельств, которые могли бы выдвинуть на передний план сильные характеры и страсти, — таких обстоятельств нет.

Я бы еще уточнил, что дело не столько в усереднившейся европейской жизни, сколько еще и в том, что сама эта жизнь, помимо писателей, очень выпукло и зримо отражается телевидением и другими средствами массовой информации: весь мир перед глазами, все знакомо, все понятно, и писателю с его неторопливым пером уже как бы негде в наши дни развернуться. Другое дело — прошлое, с его интригами, страстями, кровью и мощью человеческих характеров!

Суть первого романа и состоит в уходе из этой однообразной нынешней действительности. Сначала любимая женщина героя исчезает, войдя в двери старенькой церкви. (Церковь как таинственная связь времен.) А затем и сам герой, тоскуя по любимой, начинает свои челночные исчезновения — туда-сюда в прошлое и обратно. В этих уходах и приходах — фабула.

И любопытно, что, словно бы предвидя гипотетического русского читателя и зная о наших сложностях и переменах, автор делает своеобразный реверанс в сторону России, столь отличающейся своей жизнью (пока что!) от жизни западной. «…Нравилось быть русским. Вроде снова оказываешься подростком. Чувствителен, буен, нежен и порой щедр до самоуничижения. Масса всяких настроений, бесконечно богатая духовная жизнь… или, по крайней мере, крепкая водка. Иногда дикое желание бунта…»

Последний уход героя в прошлое самый продолжительный и мощный по колориту. Герой попадает во Францию времен Людовика XV — из окон наблюдается казнь. Мучительный процесс четвертования возбуждает толпу, а из окон дворца за казнью наблюдают сильные мира сего, среди них и Казанова. Вид крови и рев толпы вызывают во дворце не страх перед мятежом и не сожаление, а… сексуальную массовую оргию.

Второй роман: ПАСТОРСКИЙ СЮРТУК — уже без всякой преамбулы и экзистенциальных пояснений переносит читателя в великолепное прошлое — во времена войн Германии с Пруссией. Исторически не все здесь строго и точно, потому что колорит окружающей жизни — скорее принадлежность времен Тридцатилетней войны и незабвенного Симплициссимуса. Но эти смещения эстетика современного романа допускает, так как сам роман не исторический, а притчевый. Тут важна игра. Тут важно погружение интеллекта в многообразие жизненных возможностей — читателя ждет удивительное чтение: взлеты и падения прихотливой судьбы двух героев.

Так появляются перед читателем неудачливый и спивающийся пастор Герман Андерц и его как бы слуга Длинный Ганс, а параллельное «сдвоенное» путешествие по жизни господина и его слуги — сюжет хорошо известный и разработанный. (В частности, тени Дон Кихота и верного Пансы витают над текстом.) Но притчевость романа и его современное легко-игровое (как принято говорить, постмодернистское) скольжение по Прошлому дают иные возможности — дают читателю задуматься о человеческой судьбе, применительно к любым временам и ко всякой эпохе. А это дает возможность лишний раз (который раз!) поставить перед читающим человеком вечные вопросы.

То наш незадачливый герой на время (на несколько часов) становится великим полководцем и тут же чудовищно падает с чудовищной социальной высоты. А то вдруг открывается горестная униженность женщины (за которой униженность Человечности), так остро напоминающая мир и проблематику Достоевского. Много чего интересного есть в этом романе, и я не стану даже бегло его пересказывать, дабы не лишать читателя первовкусия прочитанного. Скажу только, что читатель, закрывший последнюю страницу романа, не пожалеет потраченного времени.

Добавлю еще. В романе много изящных сцен и фривольности, но достаточно и глубины суждений, что вдруг заставляет читателя, как бы споткнувшись, перечитать абзац и удивиться заигравшей, казалось бы на ровном месте, мысли. Есть и трагические картины, заставляющие усомниться в исправимости человека — в том, что человек хоть когда-нибудь перестанет быть «думающим убийцей». Поразителен пример, как некий сапожник провозглашал очищение и покаяние, призывая крестьян, ради лучшей жизни, убивать собственных детей. И они верили. И ведь убивали! И даже побаивались — не убить! Такова вера. Картина трагической расправы завершается очень современным авторским (передоверенным, конечно, персонажу) вскриком: «…То, что случилось в Химмельсдорфе, может повториться когда угодно — с тобой, со мной, с любым человеком. А сапожник, разве он не великая личность? Не святой? Ведь им двигали благородные побуждения, он хотел сделать как лучше, себе и другим. Хотел спасти человечество… Ответь! Разве он не мечтал об очистительном пламени, из которого люди восстанут в новом, облагороженном облике?..» — вопрос, которой можно задавать и нам, всему нашему уходящему XX веку.

В. Маканин

Гуннар Эммануэль

Повесть вне времени

Перевод А. Афиногеновой

Предисловие

После того как Rector Magnificus [1] и историко-философский факультет критически отозвались о результатах работы моего курса «Шведское литературное мастерство» в «Уппсала Деканус», я счел необходимым опубликовать рассказ о Гуннаре Эммануэле Эрикссоне, дабы хоть в какой-то степени осветить те трудности, с которыми мне пришлось столкнуться.

Еще в начале 1978 г. я согласился вести названный курс в осеннем семестре на местном филологическом факультете. Эта наша параллель Creative Writing в англосаксонских учебных заведениях представляет собой курс литературного мастерства, поскольку обязывает студентов создавать тексты как в заданной, так и свободной форме. Многие, должно быть, воспринимают этот курс как путь к писательской карьере, и потому немногочисленные места разыгрываются в лотерею. Наверняка, именно с помощью лотереи получил место и Гуннар Эммануэль. Каких-либо научных или беллетристических заслуг у него не было.

Он возник в моей жизни еще в мае, за четыре месяца до начала занятий. Открыв дверь, я увидел перед собой юношу плотного сложения с широкоскулым серьезным лицом и вопрошающими голубыми глазами.

— Это ты будешь вести писательский курс? — спросил он без долгих предисловий.

С фамильярностью сегодня приходится мириться и закрывать глаза на разницу в возрасте и положении, но визитер оторвал меня от работы. Я открыл было рот, чтобы попросить его исчезнуть по крайней мере на четыре месяца, как его следующая реплика заставила меня замолкнуть.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.