Рыжий сивуч

Ткаченко Анатолий Сергеевич

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Рыжий сивуч (Ткаченко Анатолий)

Тавазга спал плохо. Ночь была длинная, что ли, или вечером поужинал неважно, или водки не выпил? Может быть, жарко в доме? Жинка любит много топить, нивхи много топят, по старой древней привычке. Или ветер какой-то нехороший — вдруг от берега подует, как тогда охота?

«Нет, однако, разговор с председателем мешает», — подумал Тавазга.

Потом заплакал ребенок, Тавазга нащупал его в люльке, подвешенной к потолку, сунул под бок жинке, ребенок сам отыскал грудь, затих.

Тавазга покурил хорошенько, сказал себе: «Ну-ка, отдыхай» — и задремал. Ему приснилось лето, отмели чайвинской лагуны и сельдь. Много нерестующей сельди. Все тони запружены, каша, и вода, белая от икры и молок. Тавазга дремал и думал: «Опять этот сон приснился! Хороший, но уже надоел». И потому, наверное, что ему не хотелось видеть дальше старый сон, он снова проснулся.

Посмотрел на окно — уже белеет чуть-чуть. Собаки немножко скулят: мороз их трогает. Значит, часа четыре утра. Рано. Жалко, что рано. Все равно такой отдых никуда не годится, лучше ехать и на нарте подремать.

Еще покурил, походил по полу, пока не замерзли ноги, лег и на этот раз быстро уснул. Уснул, как утонул в теплой воде, не успев даже укрыться одеялом. И сразу же приснилась зима, холодное море, льды. Дует Тлани-ла — ветер с моря, идут к берегу нерпы и сивучи. Нерп много, сивучей меньше. Тавазга ищет сивуча. Вдруг видит — перед самой лодкой выныривает огромная голова таухурша. Голова рыжая. «Это счастливый сивуч!» — думает Тавазга, целится и стреляет.

От выстрела он проснулся — оказывается, старуха вышла во двор и сильно хлопнула дверью.

Было уже светло: можно было видеть стены, заклеенные картинками из журналов, ребятишек на кроватях, медвежью шкуру на полу. В окнах синей бумагой стоял снег.

«Хорошо проснулся, как раз», — сказал себе Тавазга, стал медленно одеваться — медленно, чтобы потом было тепло, и вспомнил рыжего сивуча. Усмехнулся: «Какой рыжий, никогда не видел такого!» — и почувствовал, что ему хорошо сегодня, будто впереди выпивка с дружками, будто купил ребятишкам конфет и еще чего-то, будто в доме много мяса.

Совсем легко вышел во двор, посмотрел в сторону моря, потом в сторону леса, подставил щеку ветру и выволок из-под навеса нарту. Собаки скулили, тявкали, чувствуя дорогу и еду. Еды не было, последние куски нерпичьего жира Тавазга скормил вчера и теперь полез в иё — сарай на сваях — найти чего-нибудь вожаку упряжки. Сгреб на ладони крошки, кусочки мяса и рыбы, бросил Метару. Конечно, это не еда, но для порядка надо, чтобы не обижался главный пес, чтобы любил Тавазгу. Настоящий обед будет там, на берегу моря, горячий обед — потроха сивуча. «Рыжего таухурша», — сказал Тавазга передовику.

На других собак он не смотрел — это штуки, он грубо подтаскивал их к упряжи, определяя места, всовывал шеи в алыки. Пугливый скулеж, робкие оскалы зубов, крепкий запах псины — возбуждали, счастливо настраивали Тавазгу.

От соседнего дома пришел старик Мискун, молча постоял, попыхал трубкой. Когда Тавазга бросил в нарту гарпун, линь, ружье и подстелил шкурку для сиденья, старик сказал:

— Едешь?

Тавазга должен был промолчать или ответить: «Нет, не еду, кушать буду, водку пить буду, отдыхать буду», — это чтобы не обидеть хвастовством Тол-ызиа — морского хозяина, обмануть кирпов — чертей, чтобы они не явились на место охоты и не помешали. Но Тавазга сказал уверенно:

— Убью сивуча.

Мискун вынул изо рта трубку, отвернулся, плюнул и пошел к своему дому.

Тавазга прыгнул в парту, выхватил из-под дуги остол, собаки рванули, и упряжка в снежной, колкой пыли понеслась по поселку.

Во всех дворах проснулись собаки, залаяли, заголосили, заметались на привязях, провожая счастливую упряжку — к морю, к добыче, к жирной горячей еде.

Низкая, широкая чайвинская лагуна была покрыта ропаками — жесткими снежными застругами, и нарта шла нырками, раскачиваясь, как лодка в шторм. Ветер дул от гирла лагуны, с моря, в лицо Тавазге. Хороший ветер! Радовался вожак Метар, радовались собаки, разбрызгивая с языков слюну, оставляя на ропаках дымящиеся кучки помета.

Метар вел упряжку без дороги, напрямик, и Тавазга не трогал его: сам знает, зачем мешать? Можно песню спеть, а потом поспать немного. Тавазга смотрит на далекие белые горы, откуда пришли, наверное, когда-то давно его предки, видит черную стенку тайги по краю лагуны, дома поселка, будто тонущие в ропаках, и тихонько, длинно затягивает:

— Ий-а-о-э-э! Еду, еду-у!..

Нет, не получается… Что-то мешает. Будто покурить забыл, будто досада какая или водки вчера много выпил.

«Председатель мешает, — решает Тавазга. — Надо поговорить, а то охотиться мешать будет».

— Поговорим, председатель?

Некоторое время ничего не слышно, только хрипят собаки, скрипит снег, жалуется, посвистывает ветер. «Не хочет говорить», — думает Тавазга, но после хорошо слышит, будто включился у него в ушах маленький приемник:

— Согласен, давай.

Тавазга, улыбаясь: «Ты обязан с подчиненными говорить».

Председатель: «Конечно».

Тавазга: «На чем мы тогда остановились?»

Председатель: «Ты сказал, что обдумаешь наш разговор».

Тавазга, хлопая рукавицей по колену: «Правильно! Обдумал, ночь плохо спал. Ту ночь. И эту неважно. Как по-новому жить, думал, чтобы совсем по-новому. Правильно, я голосовал на собрании после путины за такую повестку дня: «Как разумно тратить личные деньги. Получил и потратил».

Председатель: «Неразумно».

Тавазга: «Вещи купил. Вот послушай, я тебе уже рассказывал. Пять рубашек, два платья, жинке платье и туфли на гвоздиках. Старшему сыну брюки узкие. Фотоаппарат, гармошку. Старухе кофту. И еще подвесной мотор «Стрела» на лодку. Плохо, что ли?»

Председатель: «Сколько денег осталось?»

Тавазга, крутя головой: «Что ты! Обмыть же надо. С дружками в чайную зашел».

Председатель: «Плохо».

Тавазга: «Чего плохо?»

Председатель: «Опять про то же. Вещи купил, а что семья есть будет? Детишкам сахар нужен, масло, крупа, пряники… Где деньги возьмешь? Опять нерпой и сивучем кормить будешь? Грубая пища, первобытная, запах тяжелый, поселок, как стойбище, жиром пропитался».

Тавазга возмущенно: «Не оскорбляй, председатель! Ты хохол — чушку любишь, я нивх — сивуча люблю. Лучше чушки. Мои ребятишки тоже кушают. Это наша чушка, понял? Только мы ее не кормим, сама растет, ходим и убиваем».

Председатель: «Вот-вот — «ходим и убиваем». А вдруг сивуч и нерпа уйдут от берега, совсем уйдут. Что есть будешь?»

Тавазга: «Однако рыба есть: навага, камбала, бычки».

Председатель: «А если рыба уйдет?»

Тавазга сердито: «Не пугай. Тысячу лет нивхи охотятся, рыбачат — зверь не ушел, рыба не ушла. Всегда будут — это нивхский еда».

Председатель: «Бесполезный разговор. Ты ни о чем не подумал. Как бригадира привлечем тебя, пожалуй. Хватит бесполезной агитацией заниматься».

Тавазга: «Погоди, зачем сердиться? Ты воспитывать должен, какой ты начальник, если нервы слабые. Давай спокойно говорить».

Слушает, ждет Тавазга, но слышно только, как хрипят, задыхаются собаки, плачет под полозьями снег и течет, журчит мокрый, совсем как вода, ветер. Близко море. Собаки устали. Теперь им помогает Метар — приседает на задние ноги, бежит косо, боком к ветру.

«Обиделся, — думает Тавазга о председателе. — Ладно, убью сивуча, печенку принесу, самый лучший кусок. Сивучья печенка — лучшая еда. От чушки, от коровы — никуда не годится, пробовал в чайной…»

Тавазга вспоминает чайную в районном центре, хочет улыбнуться, чтобы приятно на душе стало, вспомнить кое-что, но слышит откуда-то из пространства, от поселка, что ли:

— Плохо…

Это, наверно, председатель. Читает мысли. Вот хохол ухпилаг — носатый, ветер хорошо нюхает. По ветру все узнает. Надо договориться все-таки, пообещать переменить жизнь, кушать лапшу и горох — пример подавать другим, чтобы видно было: Тавазга — бригадир. А то мешать будет председатель, очень настойчивый ухпилаг.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.