Поминки по Сьюзан

Маккарти Кормак

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Wake for Susan by Cormac McCarthy

«Кто мне постелет, скажи,

Брачное ложе?» -

«Старый, седой пономарь

В яму уложит».

Эдинбургская темница, Сэр Вальтер Скотт

Девять утра, солнечное субботнее утро в октябре. Белки, наверное, отправились на утреннюю сиесту, и Уэс неловко поднялся со своей лежки под высоким лохматым гикори. Оранжевое солнце споро взбиралось на небо с востока и пропитывало влажный от дождя лес необыкновенным для этого времени года теплом. Уэс прислонил винтовку к дереву и расстегнул куртку. Он сердился, что не подстрелил ни одной белки. Видел же четыре или пять, но только одна оказалась хорошей мишенью: та, что сбегала по дереву прямо перед ним. Он выстрелил, белка слетела с дерева, и Уэс было подумал, что попал. Но потом только и услышал, как та уносится по опавшей листве.

Уэс подобрал винтовку и медленно двинулся домой. Ему ведь еще выгон косить. Вытоптанная тропинка стелилась в прохладной тени лиственных деревьев — среди дубов и гикори. На мягкой, укрытой листьями лесной почве тут и там торчал заросший мхом серый известняк. Тропа бежала мимо заброшенного карьера. Уэс остановился и пнул камень в зеленую от водорослей воду, стоявшую на дне карьера. Потом свернул на железнодорожные пути. Этот путь к дому был дольше, и по прогнившим шпалам и вольготно разросшейся жимолости идти было тяжелей. Просевшие брошенные рельсы порыжели от ржавчины. Уэс, шагая по шпалам, осторожно выбирал, куда ставить ногу, но все равно постоянно спотыкался. Он следовал по путям, пока те не повернули на восток петлять меж убранных полей. А он опять вошел в лес.

На дне оврага Уэс остановился и подобрал в размокшей глине расплющенную дробинку от ружья на кабанов [hog-rifle — так назывались в 1800-х дульнозарядные охотничьи ружья]. Соскреб налипшую грязь с окислившейся меди и внимательно осмотрел. Ага. Уэс подивился, когда здесь стреляли, кто стрелял и во что — или в кого? Может, какой-нибудь поселенец или следопыт хотел прикончить злобного индейца. А скорее всего, стреляли намного позже, когда все индейцы уже покинули эти места. А может, даже лет тридцать или сорок назад. Он слышал, что в этих краях до недавнего времени часто использовали дульнозарядные ружья.

Пока Уэс рассматривал дробинку, среди деревьев задвигались тени высоких и стройных фронтирсменов: с плеч свисают пороховые рожки и мешочки с пулями, а в руках — длинноствольные ружья, с латунной отделкой, прикладами из коричнево-золотого клена. Уэс положил находку в карман и тихо зашагал через населенный призраками прошлого лес.

Наверное, именно из-за старинной пули у него вдруг возникло желание поглядеть на надгробье. Раньше он был там только раз, с парнишкой Фордов, но решил, что сможет опять отыскать.

Ускорив шаг, он наконец вышел на дорогу. Потом перебрался через покосившееся проволочное ограждение и двинулся в сторону кладбища. Деревья стягивала поблескивающая от капелек росы паутина, на которую Уэс постоянно налетал, а солнце грело все сильнее — становилось жарковато в теплой одежде.

Кладбище выглядело не так, как он его запомнил, да и наткнулся на него едва ли не случайно. Войдя на место упокоения, он сразу почувствовал разлитое в воздухе чувство заброшенности и одиночества.

Здесь, на кладбище, в окружении дубов и гикори, отважно росли низкие сосенки. Под разросшимися побегами жимолости скрывались надгробные камни. Они были мягкими ото мха и покрыты пятнами, что так очаровывает любителей древностей. Уэс двигался среди камней, отодвигая цепкие побеги лозы и сорняки, читая надписи. Как стары они были. Как забыты — особенно забыты. Всего в нескольких футах под ним лежали иссушенные кости людей, ходивших когда-то здесь, наверное, как теперь он. Бородатые камни, казалось, навек замерли в том переходном состоянии упадка, когда они еще способны вызывать воспоминания, но уже зависли над глубиной древности, пустых догадок об истории и происхождении.

1834 год, например, кое-кто еще может припомнить. В том году, как гласит камень: Господь Милосердный призвал рабу свою Сьюзан Ледбеттер. Сьюзан прожила на земле полных семнадцать лет. Из простого камня с гравировкой мрамор обратился в памятник; надгробие — в единственную связь с когда-то живым человеком, по жилам которого бежала теплая кровь. Уэс представил себе Сьюзан:

У нее были голубые глаза и светлые, золотистые волосы, такая простая и нежная в своем домотканом платье. (1834 кое-кто еще может припомнить, не то что 1215 [Создание Великой хартии вольностей] или 1066 [год завоевания Нормандцами Англии], настоящий год). Сьюзан сидела за столом с родителями и братьями и разглядывала с простительной гордостью обед, который состряпала с матерью.

На столе лежит нарезанный дымящийся кукурузный хлеб, алчущий впитать свежевзбитое масло. Миска с капустными листьями и фасолью, с тонким запахом свиных шкварок. И ароматное блюдо с жарким из свинины. Нарезанные яблоки сгрудились на блюдечке из голубого фарфора с отколотым краешком, а глиняный кувшин с прохладным молоком обещает спасение от дневного зноя. Сьюзан наблюдает, как едят ее братья, переполняясь женской гордостью. У Сьюзан наверняка есть возлюбленный, причем по странному совпадению похожий на Уэса. Он приехал поухаживать за ней, долговязый восемнадцатилетний парень с темными серьезными глазами и несмелой улыбкой. В теплые летние вечера они сидят на крыльце и беседуют о том, что знают: соседях и местных и урожае и детях и родителях. Парень пытается пересказать ей шутки, которые слышал от мужчин в магазине Джоша Мура, но им они никогда не кажутся смешными. Она смеется или улыбается, но он чувствует, что в пересказе шутки выходят пустыми и плоскими. И тогда он рассказывает, о чем мечтает, поначалу застенчиво, но всегда с серьезностью в темных глазах. Говорит мягко и медленно, иногда украдкой посматривая на нее, и от его случайной улыбки у нее перехватывает сердце.

Они обсуждают смерть и рыбалку и кадриль и громаду жизни, что разворачивается вокруг них. Они связаны могучей силой понимания.

Так они влюбляются; сначала он в ее глаза и кисти рук и плечи и округлые бедра, потом она в его руки и шею и неухоженные каштановые волосы. Они об этом не говорят. Между ними не проскакивает ни единого слова любви; в ночь, когда он поцеловал ее, повернулся и направился к воротам, казалось, он обязан был высказать, что чувствует. Остановится у ворот, обернется, увидит ее в свете осенних звезд и воспылает желанием броситься назад, сжать ее в объятиях, жарко шептать глупости на ушко. Но он лишь помахал рукой, а она ему, и побрел домой под терзаемыми ветром деревьями, шепчущими от имени немых звезд:

Ты идешь здесь, как шли многие другие. Их видели древние дубы. Когда-то по их кривым ветвям струились жизненные соки, как течет в тебе горячая кровь — пока. Но разросшийся, укоренившийся в ручье тополь думал не о деревьях вокруг, что росли на этой влажной почве еще до его рождения, а лишь о земле, солнечном свете, о семени своем. Ты идешь здесь. Согретый луной и поцелованный ветром, ты идешь здесь… пока.

И парень добрел до дома, тяжело упал на кровать, но долго еще возился и ворочался, да так, что подкроватные веревки пришлось натягивать покрепче второй раз за две недели.

В октябре первый морозец тронул эту отдаленную долину. Кончилась осенняя страда, все подготовлено к зиме. Огромные запасы еды укрыты в подвалах и в заросших мхом коптильнях. Над долиной висит плотный запах дымящихся поленьев, обещая мир и тепло в зимние ночи у огонька, среди друзей. В больших чёрных котлах на открытом воздухе готовят свинину. Её аппетитный запах сулит зимой накрытые столы и веселье у домашнего очага. Это доброе время года. Время, когда с удовлетворением вспоминают, как славно трудились летом.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.