Милость и расправа в Вене

Пинчон Томас Рагглз

Жанр: Современная проза  Проза    1959 год   Автор: Пинчон Томас Рагглз   
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Милость и расправа в Вене (Пинчон Томас)

Epoch Magazine (Cornell University) Spring 1959, Vol IX, No. 4

Mortality and Mercy in Vienna by Thomas Ruggles Pynchon, Jr.

Как только Сигел приехал по адресу, который дала Рейчел, снова пошел дождь. Весь день над Вашингтоном висели дождевые тучи, низкие и рваные, портя вид с верхушки Монумента школьникам на экскурсиях, изредка проливаясь, от чего туристы с визгом и руганью бросались прятаться, и приглушая деликатный розовый цвет вишни, что только расцвела. По адресу на тихой улочке у Дюпон Серкл оказался маленький многоквартирный дом, и Сигел нырнул из дождя в вестибюль, так вцепившись во фляжку скотча, словно это гостайна. Было время — в прошлом году на Авеню Клебер или Виале дель Терме ди Каракалла — когда вместо скотча закованная в твид рука сжимала кейс, с каким он шел против дождя, сроков или бюрократических нужд. И очень часто, особенно если было похмелье с прошлой ночи или если знакомая, о которой младшие дипломаты божились, что с ней наверняка, оказывалась настолько более чем наверняка, что даже не стоило платить за выпивку, он тряс головой, как алкоголик, чтобы не двоилось в глазах, и внезапно осознавал вес кейса и незначительность его содержимого и ерунду, на которую он тут тратит время вдали от Рейчел, бредя по смутному, но четко обозначенному пути сквозь джунгли описей и поручительств и депозитов; не понимая, с чего после первых же дней в Комиссии ему считать себя каким-то целителем, если он всегда точно знал, что для целителя — даже пророка, потому что если есть дело до своей работы, то надо быть и тем, и другим — не существует вопросов баланса или юридических сложностей, и стоит в них впутаться, сразу становишься чем-то куда меньшим — доктором или гадалкой. Когда ему было тринадцать, меньше месяца после его бармицвы умерла от рака кузина Мириам, и, наверное, как раз тогда — сидящий шива на ящике апельсинов в темной комнате высоко над Гранд-Конкорсом, тощий и похожий на героя Джона Бьюкена уже в тринадцать, не отрывающий взгляда с верхней половины своего черного галстука, символически разрезанного бритвой — в нем и зародилось это понимание, потому что еще свежо было в памяти, как муж Мириам проклинал доктора Зейта, деньги, выброшенные на операции, и всю АМА [2] разом, беззастенчиво рыдая в тусклой душной комнатке с задернутыми шторами; и это так растревожило юного Сигела, что когда его брат Майк уехал в Йель на подготовительные медкурсы, он все боялся, вдруг что-то случится и Майк, которого он так любил, превратится во всего лишь доктора, как Зейт, и его тоже когда-нибудь проклянет потерявший рассудок муж в смокинге напрокат в сумеречной спальне. Так он, бывало, и стоял на какой-нибудь улице, не двигаясь, вцепившись в кейс и думая о Рейчел, которая была под полутора метра высотой и в чулках, чья шейка была бледна и изящна — шея Модильяни, чьи глаза — не зеркальные отражения друг друга, но слегка наклонены в одну и ту же сторону, темно-карие едва ли не до бездонности, а через какое-то время снова всплывал к поверхности и злился, что переживает из-за пустяков, тогда как информация в кейсе должна быть в офисе уже пятнадцать минут назад; и осознавал, неохотно, что гонки со временем, признание себя винтиком, размах — почти мошенничество — образа плейбоя в Комиссии, который так шел облику британского штабного офицера, и даже внутридепартаментные заговоры и контрзаговоры, что плелись в джазовых подвальчиках в два часа ночи, в пансионах за бренди с содовой, все-таки были увлекательны. Такие странные периоды вообще находили на него только тогда, когда он забывал принять заранее витамин Б, чтобы отогнать похмелье. В большинстве случаев светлоглазый и пышноволосый Сигел оправлялся и потом считали странные деньки лишь за временные аберрации. Потому что если свести к сути, маневрировать — это весело. В армии он жил по золотому правилу «Поимей Сержанта Своего, пока Он Не Поимел Тебя»; позже в колледже подделывал талоны в столовую, разжигал протестные бунты и походы за трусиками, манипулировал мнением учащихся через студенческую газету; эту свою жилку он унаследовал от матери, которая в возрасте девятнадцати лет когда-то ночью переживала душевные муки в квартире над железной дорогой где-то в Адской Кухне и в итоге, полупьяная от бутлегерского пива, отвергла Аквинского и отреклась от римской церкви; которая тепло усмехалась при упоминании своего мужа и звала его невинным слизняком, у которого не было и шанса против ее женских хитростей, и советовала Сигелу ни за что не жениться на шиксе, а найти себе тихую мирную еврейку, потому что тогда у него хотя бы будет фора. За эту жилку сосед по комнате на втором году колледжа звал его Стефаном [3] и безжалостно поддразнивал за этот тихий внутренний иезуитский голос, который спасал Сигела от шпыняющих однокурсников, угрызений совести и в целом полной никчемности — а именно такими тогда Гроссманн представлял большинство еврейских мальчиков. «А еще, Гроссманн, — парировал тогда Сигел, — он спасает меня от того, что я не такой придурок, как ты». Гроссманн смеялся и снова нырял в учебник. «В этом и есть семя твоей погибели, — бормотал он. — Дом, разделившийся в себе? Ну сам знаешь». Ну и вот он, 30, на пути к тому, чтобы стать карьеристом, и не замечающий никакой там гибели, в основном потому, что не мог дать ей имя или облик, если только не имя и облик Рейчел — но в этом он сомневался. С бутылкой под мышкой он поднялся по двумя пролетам лестницы, пара упавших на него дождинок блестели во взлохмаченной шерсти твидового пальто. Он надеялся, что она сказала «в седьмом часу» — он был почти уверен, но все же будет неудобно, если придет раньше. Позвонил в дверь 3F и подождал. Внутри было тихо, и он уже начал сомневаться, не сказала ли она в восьмом часу, как дверь открылась и на него из пустой комнаты уставился дикий, обширный мужик с буйными бровями, в твидовом пальто и с чем-то вроде эмбриона свиньи под мышкой, и Сигел осознал, раздраженный, что он опростоволосился, что 30 лет — возраст немаленький и что это все наверняка первый признак маразма. Они глядели друг на друга, как отражения в кривых зеркалах — разный твид, бутылка скотча вместо эмбриона свиньи, но без расхождений в росте — и Сигел вдруг испытал смешанное чувство дискомфорта и ужаса, и уже в разуме всплыло слово «доппельгангер», когда брови второго взлетели двойной параболой, он выстрелил свободной рукой вперед и заявил: «Ты рано, но заходи. Я Дэвид Лупеску». Сигел пожал руку, пробормотал свое имя и чары спали; он вгляделся в предмет в руке Лупеску и понял, что это действительно эмбрион, уловил слабый запах формальдегида и почесал затылок.

— Я принес выпивку, — сказал он. — Прости, что рано, я думал, Рейчел сказала в семь.

Лупеску неопределенно улыбнулся и закрыл за ним дверь.

— Не волнуйся на сей счет, — ответил он. — Сейчас, положу куда-нибудь эту штуку. — он жестом предложил Сигелу сесть, взял старомодный стакан со стола, кресло рядом, подтащил к двери, что вела, как предположил Сигел, на кухню, встал на кресло, достал из кармана кнопку, пронзил ей пуповину эмбриона свиньи и пришпилил к лепнине над притолокой, прибив дном стакана. Соскочил с кресла, и над ним угрожающе закачался эмбрион. Он оценил свою работу.

— Надеюсь, не упадет, — сказал он, потом повернулся к Сигелу. — Очаровательно, правда? — Сигел пожал плечами. — На выставке дадаистов в Париже в Сочельник, 1919-го, — сказал Лупеску, — такого повесили вместо омелы. Но десять к одному, что сегодняшние гости его даже не заметят. Знаешь Пола Бреннана? Вообще не заметит.

— Я никого не знаю, — сказал Сигел. — Я какое-то время был вне связи. Только вернулся на прошлой неделе из-за рубежа. И кажется, вся старая публика куда-то скрылась.

Лупеску сунул руки в карманы и оглядел комнату в задумчивости.

— Знаю, — мрачно сказал он. — Большие перемены. Но типы все те же. — он двинулся к кухне, бросил в нее взгляд, прошагал назад к французским окнам, потом вдруг развернулся и ткнул в Сигела пальцем. — Ты, — почти прорычал он. — Ну конечно. Ты идеален, — он угрожающе надвинулся на Сигела, завис над ним.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.