Всемирный следопыт 1930 № 06

Журнал Всемирный следопыт

Серия: Всемирный следопыт [63]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Всемирный следопыт 1930 № 06 (Журнал Всемирный)

Серая банда.

Рассказ В. Чаплыгина.

I. Так начинается день.

Гонг.

Шарообразный, белый, как слепленный из теста, повар Дышло, прозванный здесь Коком-Перекоком, орет, сделав рупор из пухлых рук:

— Па-местам!.. Команду слушай!.. К завтраку — готовьсь!

Вся команда Кока-Перекока вытягивается по-военному. Розовые лица. Масляные глаза. Белые колпаки.

Кок-Перекок улыбается. Глазки его делаются маленькими-маленькими. На носу, как росинка, дрожит капелька. Это — отличительная черточка Дышло, его особая примета. Поварята пробовали окрестить эту капельку «искусственным орошением», но Кок-Перекок цыкнул густо и выразительно:

— Превращу в битки — и точка!

Отстали.

Кок-Перекок идет по флангу, как генерал в белом кителе. В руках у него неописуемый нож особой «дышловской» конструкции (делали на заказ в Днепропетровске).

— Ячменный кофе готов?

— Готов!

— Каша готова?

— Готова

— Масла запасено вдоволь?

— Есть.

— Картофель поджарен?

— Поджарен!

— На сале?

— Да, на барсучьем…

— Что?

— На сале, Кок-Перекок, на бараньем.

— Ну то-то! В столовую шагом арш!..

Поварята-фабзайцы бело-розовыми комками мчатся в столовую.

Под пирамидальными тополями — белое здание с огромной террасой. На террасе — столовая. В столовой — колхозники. Кареглазые и синеглазые. Рыжие и русые. Чернобородые и безусые. Июньское солнце поджарило кожу. Степные ветры сделали щеки шершавыми. Бронзовотелый здоровяк — основной типаж степного колхоза «Серп и Молот».

Сосед-кулак, самостийник (болтают: друг Нестора Иваныча Махно), сотрясаясь телесами, острит:

— Чем кончится колхоз «Серп и Молот»?

Гости обычно не понимают вопроса. Тогда махновец Совсун мусолит карандаш и пишет название колхоза справа налево. Получается: «преСтолоМ».

Совсун доволен, если гость смеется вместе с ним. Но чаще Совсун хмурится. Шутки — шутками, а «Серп и Молот» работает дружно и преуспевает.

Гонг будит степь.

Бронзоволицые, как куперовские индейцы, колхозники молча, деловито и аппетитно едят кашу, картошку на бараньем сале, свежий ноздреватый хлеб и пьют душистый сладкий ячменный кофе.

Потом скрипят арбы и телеги, храпят машины, насвистывает марш Буденного тракторист Дыня, и начинается трудовой день пшеничного степного колхоза.

Ой, пшеничный океан — без межей, без лысин, без бросовых мест! Он шумит доброй октавой. Он одел жирный чернозем в драгоценную, червонную кольчугу — и нет ему конца краю, великому, басовитому, золотому!

Прислушайся!

Он гудит сытым шаляпинским басом сказ о том, как Запорожская Сечь уступила место Днепрострою.

Необозримые гектары колхозной пшеницы прибоем хлещут в землю Совсуна. Стальной кашель трактора мешает ему спать. Ни град, ни саранча, ни сокрушающий ливень — все нипочем вражьей золотой пшенице.

Гонг будит колхозников к завтраку и труду, а Совсуна к бессильной злобе.

Так начинается день.

II. Мышь под копытом.

Так начинается день в понедельник, в среду, в субботу.

Чем тяжелее в колосьях янтарное пшеничное зерно, тем тяжелее на душе Совсуна.

Он седлает серого, карнаухого, тупомордого меринка казацким седлом, оставшимся от махновского набега, и едет в степь. Совсунская пшеница хилее колхозной. Она тоже золотая, но другой пробы: у колхозников «девяносто второй», а у Совсуна «пятьдесят шестой». Мысли у Совсуна — темные. Он снимает с рукава стебелинку и хищно перекусывает ее.

С каждым годом повышается урожай у колхозников. Эх, держали бы они хлеб в скирдах — знал бы что сделать Совсун. Кромешная августовская тьма да бескрайняя степь вспомнили бы времена половецких набегов! Не блестели бы сабли, не пели бы каленые стрелы, но в черное как деготь небо взвился бы огненный смерч. Кровавое зловещее зарево вползло бы в пол-неба, и застонала бы, завыла бы истошным медным плачем обомшелая звонница!

Но скирдов больше нет. Янтарное зерно на грузовиках возят к вагонам. Вагоны везут зерно к чудовищу-элеватору. У него ненасытное чрево. Он сосет хоботом зерно и никогда не насыщается. Элеватор не превратить в пепел — это не скирды…

Под копытом серого меринка что-то слабо пискнуло. Совсун посмотрел.

Мышь. Жирная, похожая на домашнюю мышь, только с коротким хвостом, полевка — прожорливый вредитель — лежала наполовину превращенная в красный. влажный и липкий комок.

Вдруг Совсун нагибается и говорит тихо и как будто ласково:

— Спасибо тебе, мышка.

В следующую секунду меринок получает удар плеткой-двухвосткой. Серый взвивается от боли и обиды и мчит в степь. Знойный ветер бьет Совсуну в лицо.

Он несется, как будто не один в степи, а в разбойных посвистах мчат с ним под черным анархистским знаменем тачанки батьки Махно, и гремит гульливая, бесшабашная вольница:

Ура, ура, ура, Идем мы на врага За матушку Галину, За батьку, за Махна…

Летит Совсун, а мысли обгоняют его, — спешные мысли, горячие как ветер с южных знойных стран.

— Спасибо тебе, мышка!

Батько Махно уж не батько, матушки Галины и след простыл, а Совсун — это есть Совсун.

Слышишь, батько?

Хлопцы из Гуляй-Поля сказывали, что ты в Париже. Смеялись над тобой хлопцы. Ничего, батько! Я пришлю тебе писульку, и ты узнаешь, как Совсун борется с элеватором.

Тяжело жарко дышит Совсун. От серого пахнет крепко потом.

Так же пахло от половецких и скифских коней. Сладким потом Хмельным. Разбойным.

III. Товарищ Пырушечкин записал в блокнот…

Как магнит — железо, притягивает Днепрострой экскурсантов и туристов.

Юнг-штурмовки и майки, москвошвеевские куцые пиджачки и ситцевые тверские рубашки отражает обмелевший романтический Днепр.

«Редкая птица долетит до середины Днепра!» Куры — не летают, а дикая птица распугана. Даже воспетые в унылой песне «сычи в гаю» не перекликаются.

Шарообразный, белый, как сделанный из теста, повар Дышло.

Профессор И. Г. Александров, фантаст и практик, нарисовал изумительный проект переделки Днепра. У села Кичкас вырастает не по годам, а по дням мощнейшая в Европе гидроэлектрическая станция. Станции будет скучно в степи одной. Около нее будут индустриальные гнезда — здесь родится советский алюминий, ферросплавы, электросталь и азотные удобрения. Красавцы-пароходы пойдут путем древних запорожских челнов. Не порох и не копья повезут пароходы, а сахар, зерно, мануфактуру. Изумрудное кольцо бахчей, огородов и виноградников опояшет новый город.

Профессор Александров улыбается: Днепровский комбинат готовит историческую смерть засухе. Древняя, безжалостная, знойная падчерица африканского сирокко, ты умрешь, побежденная влагой ожившего Днепра,

Разложившийся, омоложенный, широкий, возвращенный к величавым масштабам гоголевской поэзии, тебе, Днепр, суждено стать кормильцем и поильцем степей, как древнему Нилу.

Так, или примерно так, говорил руководитель семнадцати экскурсантам. Один из семнадцати — Паша Пырушечкин — имел самопишущее перо и объемистый блокнот. Он жадно, как губка воду, впитывал лирические отступления руководителя, вагонные разговоры, анекдоты и все аккуратно вписывал в блокнот.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.