Всемирный следопыт 1930 № 08

Журнал Всемирный следопыт

Серия: Всемирный следопыт [65]
Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Всемирный следопыт 1930 № 08 (Журнал Всемирный)

Сказание о граде Ново-Китеже.

Роман М. Зуева-Ордынца.

I. Памфил Трясоголовый

1

Темнело. Но огонь зажигать не хотелось.

Всегда чем-то тревожен и вместе сладок час сумерок. В дымчатой синеве подкрадывающегося вечера так хорошо думается.

Косаговский поднялся из-за стола и, не выпуская книги из рук, потянулся так, что хрустнуло в суставах. Шагнул к окну, но остановился у бесформенного куска лакированного темномалинового дерева, висевшего на цепочке в изголовье кровати. Погладил ладонью измочаленный излом. И неожиданно вспомнилось…

…Мерный рокот мотора. Звон тяжей от ударов ветра. Слегка волнующее, пьянящее чувство полета. И вдруг страшный взрыв. Мотор заскрежетал, залязгал. Это из цилиндра вырвалась свеча. Через отверстия щитка острыми жалящими копьями пробился огонь и ударил в лицо, в грудь. Борт-механик от нестерпимой боли тотчас же потерял сознание. Косаговский понял, что если и он бросит рули — тогда конец. Закрыв лицо сгибом левой руки, правой потянул ручку от себя. Самолет, развевая космы огня и дыма, пошел круто на посадку. Удар шасси о землю… Треск… Очнулся уже в лазарете… Рядом на койке метался и бредил обожженный борт-механик.

Косаговский дернулся назад головой, как будто снова почувствовал на лице обжигающие жала огня, и отошел от разбитого пропеллера к окну.

Закат отцветал на луковках-главках белой, приземистой и широкой, как просфора, церквушки. За церковью рисовались графически четкие линии фабричного корпуса. Квадраты его широких окон уже полыхали электричеством.

Сел на подоконник и опустил глаза на только что прочитанные, отчеркнутые красным, строки.

«…В своем музыкальном творчестве Римский-Корсаков был скорее всего эпиком, то-есть повествователем, рассказчиком старинных преданий и легенд, подчас не лишенных мистического уклона, подчас же лукаво высмеивающих сильных мира сего. Пестрая узорчатость, прекрасная чистая звучность — в этом обаяние его музыки».

Косаговский вспомнил оперу «Сказание о граде Китеже», слышанную год назад в Москве, и подумал:

«Да, это верно! Ну, а что здесь дальше говорится?»

«…Не будучи чужд некоторой идеализации русской старины, упомянутый композитор, однакоже, постепенно доходит и до ясно осознанной иронии по отношению к „исконным устоям“ старого русского быта. Например, в опере „Град Китеж“»…

Бросил книгу на подоконник. Снова всплыл в памяти малиновый зал московского Большого театра. Вспомнилась и московская «прима», певшая партию Февронии. Старчески обрюзгшая, неповоротливая, она раздражала тогда Косаговского, и он, кажется единственный в зале, не разделял восхищения москвичей этой престарелой «звездой».

— Старая кляча! — рассердился он задним числом. — В шестьдесят лет берется петь юную, нежную китежанку Февронию!

Косаговский взглянул рассеянно в окно и отшатнулся, удивленный.

Лучи закатного солнца, ударяясь в порозовевшие облака, падали отраженным, краснобагровым светом в набухшую уже тьму города. Облитый этим зловещим светом, красный, как сказочный упырь, на противоположной стороне улицы стоял человек необыкновенного вида.

Огромною роста, непомерной ширины в плечах, но с маленькой — в кулачок — головкой на длинной тонкой шее, человек этот напоминал огородное пугало. Безусое, с реденькой бороденкой, скопческое лицо его состояло словно из одних челюстей. Нижняя, широкая и тяжелая, оттягивала лицо вниз, так что глаза сползли почти к губам. Даже отсюда, из окна, заметно было, что голова этого человека непрерывно и мелко трясется, как будто его колотит непереставаемая ознобливая дрожь.

— Тьфу, чорт — перевел дыхание Косаговский. — Да ведь это юродивый Памфил Трясоголовый! Кто же в Иркутске не знает божьего человека, «блаженненького Памфилушку», как кличут его городские старухи-богомолки?

Памфил Трясоголовый, несмотря на мартовский морозец, был одет лишь в длинный подрясник нараспашку, из-под которого виднелась голая грудь, увешанная веригами. На голове юродивого нелепо, козырьком набок, торчала жандармская светлосиняя, с красным кантом фуражка. На груди его, поверх подрясника, висела на толстом гайтане настоящая засушенная человеческая рука, «когда-то заушавшая Христа», по уверению иркутских просвирен и лавочников. Памфил опирался на огромную дубину, облитую сверху свинцом с изображением креста. Юродивый был бос. Его широкие, костлявые ступни, красные, как лапы гуся, казалось, не чувствовали холода не растаявшего еще снега и каменных плит тротуара.

«Чего ради он остановился здесь? — подумал Косаговский, заметив, что юродивый не спускает глаз с дверей его квартиры. — Милостыню ждет, что ли?»

В этот момент кто-то затопал в прихожей.

«Наверно, Федор вернулся из кооператива, — решил Косаговский. — Вот и славно! Значит, сейчас будем обедать!»

Слышно было, как снаружи шарили рукой дверную ручку. Дверь наконец отварилась, и высокая человеческая фигура замерла нерешительно на пороге.

— Кто это? — удивился Косаговский. — Что вам угодно?

— Извините, я, кажется, не туда попал, — ответил мягкий, певучий бас. — Скажите, где здесь комната летчика Косаговского, Ильи Петровича?

Косаговский повернул выключатель. Излишне яркая для маленькой комнатки стосвечовка пролилась резким белым светом

В дверях, все еще держась нерешительно за ручку, стоял человек в шинели и суконном шлеме. С первого же взгляда на этого человека чувствовалось, что он носит в себе много физической и нравственной силы. Обычно у таких людей бывает неторопливый говор, медленные, размеренные жесты. Иной поверхностный наблюдатель подумает: с ленцой парень, сыроват, не человек, а колода, с места не сдвинешь. В действительности же эта неторопливость — лишь спокойная уверенность в своих силах. А когда нужно, этот человек может вспыхивать с быстротой и яростью пороха.

— Раттнер!.. Николай!.. — крикнул Косаговский, протягивая обе руки. — Ты ли это?

— Илья!.. — Пришедший, шагнув вперед, обнял Косаговского за шею одной правой рукой, крепко хлопнув его при этом по спине. Такова была манера Раттнера здороваться. — Наконец-то я тебя отыскал, чортова перечница! Ты давно ли в Иркутске околачиваешься?

— Больше года! А ты, военком?

— Не забыл еще моего старого титула? Я здесь два месяца и только вчера, прочитав в газете о твоем полете в Бодайбо, узнал, что и ты в Иркутске. Ну, вот и побежал разыскивать!

— Спасибо, Николай!

— На здоровье! Ну, как, не сломал еще головы, все еще летаешь?

— Летаю! Теперь в линейные пилоты перешел, «воздушным извозчиком» заделался! — рассмеялся Косаговский. И взглянув на три «шпалы», украшавшие петлицы раттнеровской шинели, спросил: — Ну, а ты как? Все еще на военной?

— Как видишь. Теперь в ОГПУ перебросили, в пограничниках служу. Веселая служба!

— Ах ты, старик мой милый, военком ты мой грозный! Дай я тебя еще раз облаплю, — потянулся снова к гостю Косаговский. — А помнишь, военком, как мы…

Кто-то сильно рванул в этот момент дверь, и в комнату ввалился медвежатый, но не лишенный своеобразной тяжелой грации человек с загорелым лицом, припухлыми губами и смоляными мелко курчавыми волосами. Смуглое лицо резко оттеняло белки быстрых, плутоватых глаз. На широких плечах вошедшего болтался в накидку матросский бушлат, а на кудрях лежала щегольская пушистая кепка. В руках он держал буханку ситного и коробку килек.

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.