Юрка

Кормчий Леонид

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать
Юрка (Кормчий Леонид)

Глава I

Как Юрка выудил свое счастье

– Эва! Гляди-ка! Лодка с парусом…

Юрка старательно выгрызал внутреннюю грязную кожуру кокоса, приготавливая его к еде, и потому не обратил особенного внимания на маленькую яхточку, скользившую вдали, посреди белых пенных барашков.

– Яхта это… – поправил он вскользь приятеля, лежавшего рядом с ним на корме пустой баржи и болтавшего в воздухе босыми ногами.

– Много их плавает, – отплевывая сгрызенные кусочки, продолжал Юрка. – Мы с Васькой тут раз большую яхту видели, в две мачты, господскую какую-то. Та, что чайка, неслась; только вода шипела да брызгалась… А эта что!..

И, не договорив, мальчуган презрительно махнул рукой с видом человека, достаточно повидавшего на своем веку.

– А шибкая она! – не унимался Федька. Он приподнялся даже на руках и с любопытством следил за яхтой. – Ишь как шпарит!.. И против ветру… Вавирует…

Яхта действительно шла полным ходом. Сперва, словно крыло чайки, белел под солнечным лучом ее парус и, прыгая по резвым волнам, то сливался с пеной, то вновь появлялся, отчего было похоже, будто яхта ныряла в волнах.

С каждой минутой судно становилось все виднее и виднее… Реже терялся среди серебряных гребней парус и яснее, отчетливее обрисовывался корпус, подчас зарывавшийся в сверкающей жемчугом под солнечным лучом пене.

– Д-да, ходкая… – согласился Юрка. Согласился лениво, точно нехотя: яхта не занимала его, так как ничего особенного в ней не было. Просто это был небольшой парусный баркас, не имевший в глазах Юрки никакой цены.

– Это что за яхта! – добавил он. – Вот та большая – другое дело… А что, Федька, если бы нам такую дали, а?

– Поплыли бы! – уверенно отозвался Федька. – Далеко бы заехали… Вон туда. Вишь, чернеет?

– Кронштадт это…

– Ну за Кронштадт!

– Да.

Юрка переменил положение, улегшись навзничь, солнце слишком припекло спину, – и от нечего делать продолжал в прежнем духе:

– Мы бы в Англию заехали, откудова «Гекла» приходит… По ветру скоро ведь… а там кокосу-то не оберешься, поди: этакие корабли грузят…

– А Василий говорил, что не из Англии кокос, а из жарких стран, – перебил Федька, – там, говорят…

– А Англия холодная, по-твоему? Длинный-то этот Дик с «Геклы» с холоду, что ль, почернел?

Довод был сильный, и Федька сдался. Впрочем, спорить он и не думал, – для него было глубоко безразлично, где бы ни произрастал «кокос», лишь бы здесь, в порту, не переводились мешки, наполненные им.

– Ну хоть и в Англии, – согласился он. – А ты закури-ка.

Юрка молча добыл из-за пазухи смятую папиросу, распрямил ее и, оторвав кусочек тонкой бумажки с мундштука, заклеил им прорвавшуюся гильзу.

– Аккурат до бумажки, – отметил он ногтем половину папироски.

– А тебе будет от тетки-то! – точно вспомнив что-то, сказал вдруг Федька, созерцая папиросный дым.

– А что? – равнодушно осведомился Юрка, словно дело ни капельки не касалось его. Он хладнокровно затянулся дымом и пустил его двумя густыми столбами через нос.

– Говорила она… Два дня ведь тебя нету дома…

– Ну что ж? – Юрка беспечно засмеялся: – Я и еще неделю не приду, а то и больше. Худо здесь, что ли?

Федька в ответ утвердительно кивнул головой, соглашаясь с другом, что в порту жить очень недурно. Белые, как волокна льна, волосы его упали при этом на лицо. Он смахнул рукой.

– Я с тобой тоже останусь, как тогда. Ведь знаешь, чего я к тебе пришел? Батька утром вздуть хотел, – отвечая на вопросительный взгляд приятеля, продолжал Федька. – Я и убежал. Знаешь его: он дерется так, что взвоешь… А я-то и не виноват… Чего ж зря терпеть? Хоть за дело бы, так уж ничего еще, а то так: с похмелья злится… Ну, я и ушел.

Приятели замолчали.

Юрка курил, разглядывая легкое, тонкое облачко, одиноко бежавшее по небу. Оно тихо колебалось и таяло, расплываясь по краям, похожее на нежный кусочек хлопчатой бумаги, раздуваемой ветром, и забрасывало кое-какие думы в вихрастую голову мальчугана, пекшегося на солнце на корме пустой, заброшенной баржи.

Поодаль немного, за горой каких-то ящиков, в беспорядке наваленных на высокой гранитной набережной, с шумом и гамом шла разгрузка судов. Скрипели и визжали лебедки подъемных кранов, вынимавших из глубоких трюмов пароходов ящики и бочки… С визгом поднимались вверх на цепи тяжелые тюки и, описав полукруг в воздухе, тяжело опускались вниз, к рабочим.

Вереницы ломовиков [1] , нагруженных и порожняком, двигались бесконечными рядами; постукивая, деловито-торопливо пробегали вагонетки, а позади длинного, приземистого пакгауза [2] , раскрылившего полукруглую железную крышу, перестукивались буферами грузовые платформы.

В беспорядочный гул перемешались возгласы, ржание лошадей, брань грузчиков, стук и свист паровозов и вой пароходных сирен… Воздух пропитался жирным запахом кокоса, смешанным с едкой угольной копотью и горьковатым запахом касторового орешка, точно слоем пестрых, мелких камешков усыпавшего землю…

Любил Юрка Гутуевский порт.

Обыкновенно весной, когда темнела слегка белая пелена снега, сковывавшая ширь Финского залива, и местами, точно окна в бездну, начинали чернеть кое-где проталины, Юрка не мог сидеть дома.

Его толкало тогда из темного подвала, в котором обитал он с теткой – грубой, вечно полупьяной поденщицей-прачкой, толкало на волю, в порт, и, не стесняясь расстоянием, мальчик часто совершал восьмиверстные [3] прогулки на Гутуевский остров с единственной целью – посмотреть, что творится в порту.

Лишь только дохнут легонько мартовские оттепели, Юрка убегал из дому на целый день и шнырял по острову с особенной радостью, щекотавшей в груди, следя за оживлением порта. В его глазах весь порт, с пакгаузами, элеваторами и длинной, ровной полоской Морского канала, был как бы одним громадным одушевленным существом. Он спал в зимнее время, покрытый пеленой снега и опустив крылья своих пакгаузов, но с весной оживал и пробуждался. Медленно стряхивалась печать сна, и с каждым днем все шумнее и шумнее становилось в нем. А когда наконец майское солнце искристыми змейками разбегалось в синем, волнующемся просторе и вдали начинали появляться клубы едкого, черного дыма, возвещавшие о прибытии иностранных пароходов, порт совершенно пробуждался и начинал говорить громко и могуче своим непонятным языком гама и суматохи.

Тогда Юрка по неделям не показывался домой.

Жирный кокос давал обильную, сытную пищу, пустая баржа гостеприимно открывала для ночлега свою каюту, и Юрка поселился в порту. Его совершенно не тревожило, что где-то в темном подвале полупьяная тетка клянет и бранит его, давая торжественные обещания «изувечить проклятого мальчишку, ужо бы только показался домой, бродяга!»

Собственно этой бранью и основательными колотушками в дни пребывания Юрки дома кончались все заботы о его особе. Его почтенная родственница в глубине души ничего не имела против исчезновений питомца.

– Меньше хлеба съест! Черт с ним! Пусть хоть голову сломит! – утешалась она, не видя по нескольку дней племянника. И только самолюбие ее страдало. – Уважения никакого! Что я ему, девчонка далась? Сказано: сиди дома – так и сиди! Вот погоди ужо! Изувечу, бродяга, право изувечу! Покажись только! – изливалась она в чувствительной беседе с полуштофом в минуты отдыха. Уязвленное самолюбие страдало, и гнев против «бродяги-дармоеда» кипел в ее груди все сильнее и сильнее, пока не пустела бутылка. Тогда оскорбление растворялось в проглоченной влаге и выливалось слезами обиды из глаз. – Что я, каторжная ему? – всхлипывала она. – Кормишь, кормишь, что прорву какую, и не только ласкового, благодарственного слова не услышишь, так и послушания никакого… Что тряпка ему, что тетка родная – все равно! Выгоню ужо совсем – будет знать!

Алфавит

Похожие книги

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.