Лесной царь

Марков Емельян

Закладки
Размер шрифта
A   A+   A++
Cкачать
Читать

Емельян Марков

Лесной царь

Емельян Александрович Марков родился в 1972 году. Окончил Литературный институт.

Публикации - в журналах "Юность", "Литературная учеба", в газете "Литературная Россия". Член Союза писателей. Номинант премии имени Ю.Казакова. Участник Второго форума молодых писателей России.

- Родимый, лесной царь со мной

говорит:

Он золото, перлы и радость сулит.

- О нет, мой младенец, ослышался

ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул

листы.

Гете

I

В детстве мне претило соперничество сверстников, я больше дружил с младшими ребятами. Любимым стихотворением моим был "Лесной царь" Гете. Не вспомню, кем я себя чувствовал: лесным царем или всадником, с больным сыном на руках скачущим через лес, и не важно это; важно, что сама стихотворная музыка баллады, хоть и заставляла меня на ночь занавешивать глухим шерстяным одеялом маленькое окно моей дачной комнатки, все же была мне родной, понятной. Долго потом избавлялся я той музыкой, тем волшебным детским страхом от повседневного, бесформенного, страха, может, и теперь избавляюсь.

Дачка наша стояла в поселке Горохово, что по Калининскому, а с крахом Советов, Тверскому направлению. Был у соседей мальчик, Сережа, он был младше меня года на три-четыре. Сережа разнился с остальными деревенскими детьми. В контрасте белесых ресниц и темных волос, бледных губ и смуглого лица, тонкой шеи и большой головы было что-то неприкаянное, глаза же его ярко-синие, словно задетая жестким ветром гладь воды, были слишком красивыми для мальчика и вместе с тем слишком строгими. Не так дружил я с Сережей, как любил его, снилось мне, что он родной мой брат.

Как-то повел я Сережу в лес, сказал, что пойдем встречать коровье стадо. Я рассказывал ему, как ходил вместе с пастухом: сделал себе для этого кнут. Мы с пастухом обедали на земле, он вообще всегда пас лежа, иногда только вставал и стрелял своим бесконечным лохматым кнутом так, что умирало эхо. Мы ели с ним черный хлеб, суп с яйцом, картошку с укропом и малосольными огурцами и запивали все молоком из зеленой пивной бутылки с пробкой. Я не любил малосольные огурцы, они были горьки для меня, но тогда мне почему-то понравилось, что они горькие. Одну корову из стада помню особенно отчетливо. Она была самая крупная, с самыми длинными, голубыми рогами, с шерстью светлой, как лен, и волнистой. Когда вечером ее бок освещало солнце, она становилась наполовину золотая. Пастух, как мне казалось, ничего этого не видел и не знал, ведь он, и когда за стадом шел, вечно смотрел себе под ноги.

Близился вечер. На вечерний выгон мы с Сережей уже не поспевали, но я все равно упрямо вел его. Лес, замшелый и сухой, принял нас. Все неделю стояла жара, в горле звенел жестяной привкус студеного колодезного ведра, и все-таки хотелось еще пить; но даже под изумрудным мхом не было влаги. Мы забрели в то место, где сосны росли тонкие, искривленные, кроны их закрывали болотное надменное небо. Казалось, свет не падает, а исходит снизу, ото мха. Тонкие стволы сплошь были украшены накипью бирюзового лишайника. Конца не было сухому болоту. Хотя я-то знал ему конец: стоит чуть пройти по бледной, не знающей солнечного тепла песчаной тропке меж высоких мхов, и лес отворит корабельные сосны с чешуйками меди и перламутра в благоуханной коре, черничные места, тесные от комариного звона. Можжевельник хмурым лешим станет следить за тобой, а там, застигнув лешего врасплох, машина мелькнет в узких прощельях между стволами, с гулким шорохом пронесется по остывающему шоссе. Знал я, что, пойди в другую сторону, выйдешь к песчаным карьерам, в пыли которых в смоль торфяной воды ныряют чуждые мне сверстники, на берегу лежат их велосипеды с ржавчиною на рулях. Но не хотелось видеть конца мху, его лелеющей слух тишине.

- Все, - сказал я, - заблудились.

- Нет, не заблудились, - сразу стал спорить Сережа.

- Хорошо, давай искать, - сказал я и пошел вперед.

- Никуда я с тобой не пойду!

- Иди один.

В глазах Сережи встали слезы, на его смуглые от загара щеки и крутой лоб легли багряные тени, словно он приблизил лицо к огню. Мне стало жаль его, но не так, чтобы сразу отвести его домой, а как-то нежно жаль. Я ободряюще коснулся его плеча.

- Не трошь меня!
- гневно отклонился он, - ты плохой.

- Почему?
- удивился я.

- Потому что ты из Москвы.

- А ты хотел бы быть моим братом?
- спросил я.
- я бы сделал тебе лук и стрелы с наконечниками. Дедушка сделал мне рогатку, выстрелил из нее в небо и пошел дождь. Мой дедушка колдун.

- А Ромка стреляет из рогатки в маленьких птиц и никогда не промахивается, - ответил Сережа, гордясь дружбой с ужасным Ромкой.

- Да, - покачал головой я, - Ромка любит убивать птиц. При мне он утопил спящего голубя в дождевой бочке.

Ромка был моим сверстником, в первом детстве мы дружили, сидели вместе на тесном чердаке моего дома, воровали с забора зеленые кислые яблоки у соседей, помню, как Ромка превращался в старика, когда их ел, так он морщился. Ромка мечтал стать таким, как известный в округе голубятник с соседней улицы, знал голубиные породы и курил с пяти лет. Взрослея, мы все больше расходились, Ромка построил себе маленькую голубятню и уже думал, как сманивать голубей у своего кумира. Голубя он утопил, угадав в нем нечистую породу.

- Ты с Ромкой не дружи, - сказал я.

Сережа не заметил, как пошел рядом со мной.

- Нет, я буду дружить, он сильнее тебя.

- Он не сильней меня, я победил его, когда ты уже спать пошел, ты слишком рано уходишь спать.

- Я не спал, я все видел в окно. Вы боролись, а кулаками он тебя сильней.

- Он просто злой какой-то, у него пупок торчит. Я и кулаками сильней его, просто, если я его по-настоящему ударю, он упадет, стукнется головой и умрет.

- Не умрет, я видел, как его били старшие пацаны, но у него только слюни текли. А потом, когда пацаны ушли на танцы, он встал - весь в песке. Я сказал ему, что у него борода и усы, а он сказал, что это не борода и усы, а слюни, и ушел домой.

- Будешь с ним дружить, попадешь в тюрьму. Ты хочешь в тюрьму?

- Нет, бабушка говорит, что тюрьма плачет.

- Это не наши крыши, - сказал я, когда за стволами, по западной стороне которых словно расплавленная медь стекала, показались скаты домов нашей улицы.

Сережа охотно поверил, ему уже не хотелось домой, он шел и о чем-то думал, глядя себе под ноги.

- О чем ты думаешь?
- спросил я его.

- О том, что скоро папа увезет меня в Солнечногорск, и я пойду в школу.

- Я тоже пойду в школу, - с усмешкой сказал я.

- А в школе хорошо?

- Нет. Я хочу в Москву, чтобы мороженное есть каждый день, а в школу не хочу. У нас учительница, Нина Григорьевна, говорит, что нищим подавать не надо. У нее торчат зубы, и вообще она страшная, как Кощей Бессмертный. Но, когда она сидит на перемене и проверяет тетрадки, ее становится жалко. Она мне часто ставит большие красивые двойки и красиво пишет замечания в дневник, а мама над этими замечаниями смеется, но все равно заставляет меня делать уроки, а я все равно их не делаю.

- Не хочу я в школу, - сказал Сережа, - я хочу здесь с бабушкой жить.

- Нет, - со вздохом ответил я, - родители возьмут тебя и отведут в школу, а бабушка останется здесь одна, будет сидеть осенью на лавочке и кофту себе зашивать, - я так сказал, потому что вспомнил кофту его бабушки, штопанную, с разными пуговицами.

Сосны разом потухли, солнце поежилось в хвое и исчезло вдруг. Надо было спешить домой, но не хотелось выходить их леса, словно русалки манили к себе, мерцая средь ветвей, и обещали ласку нежнее материнской, манили ради какого-то несбыточного счастья, которое там, там... стоит пробежать сквозь хлесткие ветви, дымистых в сумерках, молодых сосенок, перепрыгнуть через стоячий ручей, и тогда оно вдохновением вольется в сердце. Но уйдет вдохновение и останется страх, и русалки растворятся в колыхании. Я вывел Сережу на нашу улицу.

Алфавит

Предложения

Copyrights and trademarks for the book, and other promotional materials are the property of their respective owners. Use of these materials are allowed under the fair use clause of the Copyright Law.